— Мы только что похоронили единственного человека, который удерживал меня от того, чтобы убить тебя. Советую тебе больше, блядь, не переходить мне дорогу.

 

Он ничего не говорит, только быстро дышит носом, сверля меня взглядом.

 

Я резко разворачиваюсь и заставляю себя уйти, пока не отправил любимого придурка Рафа в могилу следом за ним.

 

 

 

 

 

Все по-разному справляются с горем. Кто-то любит предаваться воспоминаниям, думая о хороших временах и о том, что им теперь лучше. Другие же, как я, должны в этом горе сгорать. Оно зажигает нас изнутри и выжигает кусочки нашей души, безжалостно забирая то, что хочет. Кейдж такой же.

 

Он был холодным — мертвым внутри, как и я — и я не могу сказать, что виню его. Он уже потерял родителей в таком юном возрасте. Пережить это снова с Раффом в тридцать четыре года было просто последней каплей в его травме. Но это не значит, что я не хочу сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему. В конце концов, он сделал то же самое для меня.

 

Я хожу по комнате взад-вперед, ожидая, когда он вернется с похорон. Я бы смотрела в окно, если бы не два охранника, стоящих перед домом. Они думают, что дом пуст, и если бы они увидели якобы мертвую девушку в окне, то либо обделались бы, либо ворвались бы в дом.

 

Я предпочитаю не выяснять, что из этого произошло бы.

 

На часах полдень, когда он наконец входит в дверь. Мои носки скользят по полу, когда я вскакиваю с дивана и бросаюсь к нему, но, подойдя ближе, я останавливаюсь. Он выглядит так, будто за одно утро состарился на сто лет, и у него на губе новый порез, которого не было, когда он уходил.

 

— Что, черт возьми, случилось? — спрашиваю я, кладя руку ему на щеку.

 

— Все в порядке, — отвечает он, бросая пиджак на стул у двери. — Тебе не о чем беспокоиться.

 

Я беру его за руку и веду к дивану. Он садится, а я встаю у него за спиной и начинаю массировать плечи. В последнее время он словно несет на себе груз всего мира. Потеря собственности мафии, мое почти-смертельное ранение и потеря нашего ребенка, а теперь еще и это.

 

Рано или поздно он просто сломается, и я надеюсь, что смогу вернуть его с края пропасти, прежде чем он упадет. Я наклоняюсь вперед, скользя руками по его груди и расстегивая пуговицы одну за другой, целуя его шею. Сначала он молчит, но как только мои руки касаются его кожи, он начинает тихонько стонать. Прижав губы к его уху, я шепчу то же, что он сказал мне.

 

Единственное, что помогло мне не сойти с ума.

 

— Вымести это на мне.

 

Он поворачивается ко мне, и на его лице появляется восхитительная улыбка.

 

— Ты не знаешь, о чем просишь.

 

— Проверь меня, — уверенно говорю я. — Со всей силы. Так жестко, как тебе нужно. Вымести это на мне.

 

Схватив за запястье, он перетаскивает меня с другой стороны дивана к себе на колени.

 

— В конце концов я причиню тебе боль.

 

— Я выдержу.

 

Прежде чем он успевает возразить, я прижимаюсь к его губам в жестком поцелуе. Его руки ложатся мне на бедра, и когда я трусь об него, он задерживает дыхание. Словно я невесомая, он подхватывает меня и несет в спальню, захлопывая за собой дверь ногой и бросая меня на кровать.

 

Его глаза остаются прикованными к моим, когда он расстегивает ремень и бросает его на пол. Он снимает брюки и боксеры одним движением и берет свой член в руки, поглаживая его несколько раз.

 

— Ладно, Габбана, — говорит он, глядя то на меня, то на свой член. — Покажи, на что ты способна, мать твою.

 

Ползу по кровати к краю, облизываю губы и беру его в руку. Думаю, я никогда не перестану удивляться тому, насколько он большой. Даже моя рука не может обхватить его полностью. Я смотрю на него сквозь ресницы, целуя кончик.

 

Он запускает пальцы мне в волосы и тянет ровно настолько, чтобы причинить легкую боль.

 

— Если бы я хотел, чтобы мне подрочили, я бы сделал это сам. Открой свой гребаный рот и отсоси мне так, будто ты сама этого хочешь.

 

У меня все сжимается внутри от его слов. Делая, как он велит, я высовываю язык и обхватываю губами его член. Он запрокидывает голову, когда я беру его глубоко.

 

— Блядь.

 

Я всегда слышала, что минет — это тяжелая работа. Несса всегда жаловалась на них, как будто это была улица с односторонним движением, где все дают, и ничего не получают взамен, но Кейдж — это совсем другое. Звуки, которые он издает, и то, как он становится еще тверже во рту, только еще больше возбуждает меня.