Я смотрю вниз на Саксон, и когда наши глаза встречаются, она расслабляется в моих объятиях.

 

— Я ни секунды в этом не сомневаюсь.

 

И это правда, потому что, хотя меня учили убивать, она родилась для этого. Она может смотреть любому в глаза и заставлять думать, что она друг, прямо перед тем, как вонзить нож глубоко в грудь. Именно это обаяние делает ее такой смертоносной.

 

 

За неделю мы перебрали пять разных ублюдков из Братвы — каждый бесполезнее предыдущего. Что бы мы с ними ни делали, никто не выдает местоположение Дмитрия. Я начинаю думать, то ли они невероятно преданы, то ли действительно не знают, где он.

 

Заметив краем глаза Саксон на заднем дворе и одного из наших пленников, бегающего по участку, я бросаюсь на улицу, но когда слышу приглушенные выстрелы, мой шаг замедляется. Я подхожу к краю, откуда открывается вид на лужайку, и сажусь, свесив ноги и расставив их в стороны. Саксон стреляет в этого придурка из Братвы, буквально используя его как мишень, и гордость распирает мне грудь, когда я смотрю на нее.

 

— Прицел все еще хромает, — дразню я, когда она промахивается предпоследним выстрелом.

 

Я думал, у Бени будет больше удачи в обучении, но, кажется, она безнадежна, когда дело доходит до огнестрела.

 

Она оборачивается с убийственным взглядом, направляет пистолет и стреляет — пуля врезается в стену всего в паре сантиметров ниже моего члена. У меня глаза лезут на лоб, когда я вижу, как близко она была к тому, чтобы оскопить меня, и снова смотрю на нее. Она улыбается и подмигивает мне.

 

Ее прицел идеален.

 

Я тянусь назад и достаю свой пистолет. Не сводя взгляда с Саксон, я целюсь ей через плечо и стреляю. Она поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как парень падает на землю — мертвый от пули прямо в голову.

 

— Кейдж! — кричит она, топая ногой. — Какого черта ты это сделал? Ты испортил мне веселье!

 

Беззаботно пожав плечами, я кладу пистолет рядом с собой.

 

— Он отвлекал твое внимание. Мне это не понравилось.

 

— Твоя жадность не знает границ.

 

Я не могу сказать, злится ли она на самом деле или просто издевается. Тем не менее, она подходит ближе и встает передо мной, положив руки мне на плечи, а я кладу руки ей на бедра. Я притягиваю ее ближе и целую в губы.

 

— Моя.

 

Она игриво закатывает глаза.

 

— Да, Тарзан. Вся твоя.

 

 

Не проходит и дня, как Роман привозит нам еще одного. Он нахальный маленький придурок, но пока только сыплет оскорблениями. Хотя я бы тоже, наверное, сыпал, если бы меня связали и надели мешок на голову.

 

— Куда его, босс? — спрашивает Ро, стоя посреди сарая.

 

— На стул, — говорит Саксон одновременно с тем, как я говорю:

 

— Подвесьте.

 

Столкнувшись противоположными мнениями, мы с Саксон поворачиваемся друг к другу. Она высоко держит голову, непоколебимо, и хотя обычно я иду у нее на поводу, сейчас нет времени. Время на исходе, и нет сомнений, что, когда Дмитрий закончит свои дела здесь, он сядет на первый же рейс обратно в Россию.

 

А международные рейсы меня бесят.

 

— У нас нет времени на твои игры, Габбана, — говорю я ей. — Нам нужны ответы.

 

Она усмехается.

 

— Его можно допрашивать и сидя. К тому же, если бы ты не убил моего прошлого, мне бы не понадобился этот. Ты мне должен.

 

— И я заглажу свою вину позже. Но сейчас это дело.

 

Вместо того чтобы спорить дальше, она вытягивает одну руку ладонью вверх, а другую ставит кулаком сверху. Я хмурю брови, гадая, не сошла ли она окончательно с ума.

 

— Что ты делаешь? — осторожно спрашиваю я.

 

Она раздражается, хватает мои руки и делает то же самое с ними.

 

— Мы играем в «Камень, ножницы, бумага». Победитель ходит первым.

 

Роман усмехается, когда до меня доходит ответ — она окончательно сошла с ума.

 

— Абсолютно нет. Я не собираюсь играть в какие-то дурацкие детские игры, чтобы добиться своего. Ро, подвесь его.

 

— Ро, подожди, — возражает она.

 

Я поворачиваюсь к Ро и выжидающе смотрю, но он не двигается.

 

— При всем уважении, Босс, она действительно страшная. Я бы предпочел не быть между вами.

 

— Умный человек, — хвалит его Саксон и снова поворачивается ко мне. — Давай.

 

— Ради всего святого. — Я закатываю глаза и выставляю кулак. — Ты ребенок. Надеюсь, ты это понимаешь.

 

Она саркастически улыбается.

 

— А ты охотишься на малолеток. А теперь, когда с этим разобрались, давай. Лучший из трех.