Не раздумывая, я отбрасываю выкройку купальника «Bind Together» и мчусь в гостиную. Матч уже идёт. От неожиданности у меня отвисает челюсть: вся команда «Линдхерста» выходит на поле в вязаных вещах. Я хватаю пульт и прибавляю громкость.

— Это…необычно, — растерянно говорит комментатор. — Похоже, свитера должны что-то означать? Подождите, что там написано в конце?

— Это случайно не ругательство? — перебивает коллега.

Утка.

— Нет, Ричард, тут написано «утка».

— Интересно, связано ли это с бывшей Хастингса — Дафной Квинн, «Вязаным утёнком»?

Услышав своё имя, я замираю. Камера приближает игроков.

Свитера выглядят так, будто их изжевала стая моли. Одни напоминают полуготовые жилеты, другие — с нитками, волочащимися по траве, как свадебные шлейфы. Некоторые игроки просто написали слова на футболках корявым почерком, другие приклеили буквы скотчем. Мой «звёздный ученик» Свен выделяется аккуратно вывязанной буквой «С».

Кэмерон, в центре, с буквой «Д» на груди. Когда камера наезжает на него, он смотрит в объектив — будто знает, что я здесь, прикована к экрану.

Моё предательское сердце бешено колотится.

Пять недель молчания. И вот он — вяжет мне извинение на весь мир: «Мне очень жаль, Утка».

Я без слов.

Конечно, я надеялась, что он напишет. Но это грандиозно. Он делает заявление, зная, что таблоиды сойдут с ума.

Следующие девяносто минут я не отрываюсь от экрана, ожидая, пока свитера снова появятся в кадре.

Кэмерон попросил команду помочь ему извиниться передо мной.

За что? За то, что отпустил нас? За то, что оттолкнул?

Мозг напоминает клетку для игры в бинго.

Матч заканчивается со счётом 3:0 в пользу «Линдхерста». Я вскакиваю с дивана, бегу на кухню и роюсь в шкафах в поисках утешения — пакет кислых конфет и замороженный виноград (идеальный набор Кэмерона, который теперь, к моему раздражению, кажется мне аппетитным).

— В своём первом интервью после трансфера голкипер «Линдхерста» Кэмерон Хастингс ответит на вопросы, — раздаётся с экрана. Я бросаюсь обратно.

Кэмерон на экране. Он на послематчевой пресс-конференции, моргает под вспышками камер. Микрофоны тянутся к нему. Я чувствую его напряжение через экран.

— Кэмерон, поздравляем с «сухим» матчем и победой! Главный вопрос: вы покидаете «Линдхерст»? — кричит репортёр.

Я задерживаю дыхание.

— Нет, я не ухожу, — твёрдо говорит Кэмерон, его форма ещё влажная от пота. Волосы зализаны назад. — Сегодня я хочу поговорить о важном. Прошлый сезон был тяжёлым для меня. Все знают, что Чарли Льюис из моей прошлой команды был отстранён за неэтичное и вредное поведение после того, как выложил в сеть моё видео в душе.

Он делает паузу, давая словам осесть.

— Но я не единственный, кто пострадал от того, что многие считают «безобидными шутками». За последние недели я узнал, сколько игроков страдают в тени токсичной маскулинности. Это отвратительно — мы позволили этому гнить десятилетиями. Вот почему я говорю об этом. Надеюсь, другие найдут в себе смелость. Я уверен, что интернет-цирк набросится на меня, но вы не одни.

Моё сердце колотится. Что за чертовщина? Он серьёзно говорит об этом сейчас?

— Я профессиональный футболист и хожу к терапевту. Есть стереотип, что мы должны быть жёсткими всегда — на поле и вне. Что нам позволено только злиться, гордиться и радоваться. Я верил в это годами. Но только в «Линдхерсте», среди команды — моих братьев, — и встретив человека, который показал мне настоящую доброту, я понял, как ошибался. Сильные люди — те, кто не боится чувствовать и говорить об этом.

У меня звенит в ушах.

— Если вы когда-либо поддерживали «Линдхерст» на поле, поддержите нас и за его пределами.

Я сжимаю плед, ожидая, что он назовёт моё имя.

— Вот почему мы с командой запускаем фонд «Птицы одного пера» для ментального здоровья игроков.

Я замираю.

Птицы одного пера.

Утка и Гусь.

Наши прозвища.

— В чём миссия фонда? — спрашивает репортёр.

— Мы будем добиваться, чтобы в каждом клубе был штатный терапевт, — уверенно говорит Кэмерон. — Терапия помогла мне разобраться в чувствах, которые я даже не осознавал. Из-за своей боли я оттолкнул близкого человека и месяцы пытался залечить эту рану.

О боже, он говорит обо мне.

— Каждый из нас — игроки, тренеры, персонал — сражается с внутренними битвами. Мы заслуживаем играть с ясной головой.

Ком в горле. Человек, которого я люблю, не просто говорит, что изменился — он доказывает это.

— Это связано с Дафной Квинн?

— Это ей были свитера?

— Больше никаких комментариев, — он уходит.

Я остаюсь с разбитым сердцем и метелью эмоций внутри.

Дафна:

Можем поговорить?

Гусь:

Да. Лично.

Санта-Круз, 13 мая?

Хотел бы раньше, но у нас матчи и тренировки.

Мой пульс взлетает.

Дафна:

13-е подходит.

Гусь: