— На завтра ничего не планируй. Я покопаюсь и посмотрю, во что нам можно вляпаться.

— Ладно. Люблю тебя.

— И я тебя.

Допивая последний глоток чая, я смотрю, как она отъезжает. Холли — одно из самых больших благословений в моей жизни. Мы прошли вместе всё: от подгузников до всех неловких этапов подросткового взросления и дальше. И хотя Холли — та самая подруга, которая всегда рядом и не предаст ни при каких обстоятельствах, всё, что произошло между мной и Истоном, я оставила только себе. Поэтому с болью и тянущим желанием мне пришлось справляться в одиночку.

Из Сиэтла я уехала далеко не невредимой.

Это стало очевидно в тот момент, когда после рейса я села за руль и увидела в зеркале заднего вида свое лицо, покрытое следами высохших слез.

Первую неделю мне казалось, будто я скрываю от всех расставание, особенно от родителей. И это было самым тяжелым. Хотя задача выглядела почти невыполнимой, я всё равно почти каждый вечер ездила к ним и садилась на Перси, катаясь до тех пор, пока ноги не немели.

Ирония в том, что после самого романтичного эпизода в моей жизни я осталась разговаривать с четырехногим лучшим другом, который, увы, не мог дать ни единого совета. Зато езда на Перси, как и всегда, действовала успокаивающе.

Когда первые дни, пропитанные виной, остались позади, а я так и не позволила себе ни одного разговора с отцом не по работе, я решила, что смогу просто переждать это. Дать вине выдохнуться. Справиться, если буду держать свой секрет при себе.

Срыв случился через неделю, когда раздался первый звонок от Истона. Мне понадобилось всё мое самообладание, чтобы не ответить.

Проблема в том, что я сама хочу, чтобы его звонки не прекращались, и при этом не могу заставить себя написать ему и попросить остановиться. Хотя где-то в глубине понимаю: этим я лишь оттягиваю неизбежное.

Увы, тот самый трудоголичный круговорот, от которого я пыталась сбежать, улетев в Сиэтл и который сама признала одной из своих проблем, я возобновила с прежней яростью. Истон сказал мне это прямо: если я ничего с этим не сделаю, дальше ответственность будет лежать только на мне.

Я знаю, он бы разочаровался, узнай, что я снова подвела саму себя.

Мое временное лекарство оказалось простым и разрушительным одновременно. После изматывающего дня в редакции я проводила вечера, снова и снова прокручивая в голове спонтанность Сиэтла. Теряться в этих воспоминаниях было почти блаженством, даже если потом приходилось пробираться через собственное пекло, ворочаясь среди ночи и воюя с подушкой в попытке уснуть.

Папа, кстати, был приятно удивлен, увидев, как я включилась на полную, и сказал, что эта поездка пошла мне на пользу. По его словам, время вдали действительно сотворило со мной чудо.

Но дело было не во времени. Дело было в нем и в том, как всё в нем сошлось воедино и зацепило меня: его честность, его наблюдательность, наши спонтанные музыкальные вечера, наши блуждания без цели. Теряясь вместе с Истоном, я обнаружила в себе новые стороны — те, что отчаянно не удовлетворены тем, как я живу сейчас.

Первые несколько дней я почти не вынимала его наушники из ушей, утопая в перегрузе ощущений. В конце концов пришлось убрать их в ящик стола, решив, что слушать музыку в состоянии эмоционального дисбаланса — чистой воды мазохизм. Осознавать, что теперь мой разум навсегда привязал определенные песни к мужчине, застрявшему в точке пространства и времени, которую я не хочу пережить заново, невыносимо больно.

Мне трудно рационализировать эти чувства так же, как и хоть как-то их приукрасить. Каждый раз, когда я включаю трек из его плейлиста, я снова проживаю весь спектр эмоций того времени и неизбежно возвращаюсь к образам нас двоих, всплывающим вместе с конкретными строками.

И только потом до меня по-настоящему доходит истина о силе музыки, о которой Истон говорил так уверенно.

Вчера вечером, в магазине кормов, когда я покупала еду для Перси, из колонок заиграла старая баллада восьмидесятых, и меня накрыло прямо между стеллажами. Чуть не сорвало крышу.

Как ни странно, что бы я ни делала, я проживаю потерю Истона так, будто переживаю настоящий разрыв. Полноценный.

И это абсурдно.

Я даже по Карсону так не страдала, а мы почти год прожили вместе. И всё же то, насколько тяжело мне отпустить Истона, делает мою неловкую, почти истеричную реакцию в Сиэтле хотя бы немного объяснимой.

Это могли быть всего несколько дней, часов, минут, но они остались со мной.

Истон остался со мной. И в этом одновременно сладость и боль.

Истон по-настоящему поцеловал меня. По-настоящему трахнул меня. И я уверена, если бы мы дали друг другу шанс, он, возможно, стал бы тем, кто смог бы по-настоящему меня полюбить.

Достаю телефон и замираю. Еще один пропущенный вызов. Два за сегодня. Он почти сдается. Это лишь вопрос времени.