Мама: Конечно. Люблю тебя. И если я освобождаюсь от готовки, будь добра, скажи отцу, чтобы по дороге домой захватил китайскую еду.

Я: Обязательно. Х

Я снова пишу ей, пока чувство вины всё сильнее сжимает сердце.

Я: Люблю тебя, мам.

Мама: Я тоже тебя люблю. Кстати, если тебе вдруг интересно, ты стоила всех адских шестнадцати часов родов. Правда, именно поэтому ты у нас и единственный ребенок.

На сердце теплеет, когда я вспоминаю мамину историю о том кошмаре, через который ей пришлось пройти, рожая меня, и ее финал, всегда самый лучший. Сколько бы раз я ни слышала и ни заучивала наизусть то, что она каждый год называет «нашим днем», в историю того, как сошлись мои родители, я так толком и не вникала. Никогда не слушала по-взрослому. Всякий раз, когда разговор заходил об этом, я по привычке разыгрывала показательное «фу, как противно». А теперь жалею, что не прислушивалась внимательнее.

Как бы то ни было, любому постороннему, оказавшемуся рядом с ними хотя бы на пару минут, ясно: они любят и уважают друг друга, глубоко и по-настоящему. Это видно сразу.

Так почему же это открытие так сильно выбивает меня из колеи?

Почему инстинкты подсказали мне солгать ей, помимо очевидного факта, что такие темы не обсуждают в переписке?

И всё же… почему мне так страшно просто спросить отца, который, между прочим, является самым надежным источником?

Пытаясь вразумить себя, я с ужасом прислушиваюсь к тому, что говорит внутреннее чутье: папа не стал бы скрывать их отношения, если бы не хотел именно этого.

Одно дело — бывшие отношения. И совсем другое — бывшие отношения с женщиной, которая потом вышла замуж за всемирно известного рок-музыканта.

Мама должна знать. Просто обязана. Не может быть, чтобы у них не было разговора о прошлом. Все пары рано или поздно к этому приходят, разве нет?

Отец всегда предельно откровенен, и кто-то назвал бы это его недостатком, но именно эту черту я с гордостью унаследовала. И всё же каждая частица журналиста, которого он во мне воспитал, рвется пройти через холл и получить ответы. Но это уже не чужая история. Мысль о том, что я фактически проверяю факты его личного прошлого, заставляет меня струсить.

К тому же эти древние письма подтачивают уверенность в подлинности начала отношений моих родителей, слишком скоро последовавших за его разбитым сердцем, и вынуждают снова и снова прокручивать в голове хронологию.

Если прикинуть на скорую руку, мои родители поженились через год после знакомства. Всего несколько месяцев назад они отпраздновали двадцать третью годовщину свадьбы. Вопрос о моей «законности» абсурден — я появилась на свет уже спустя месяцы после их свадьбы, как сувенир, привезенный с их тридцатидневного медового месяца.

По-настоящему пугает другое: читая эти письма, я физически ощущала связь между Стеллой и моим отцом. Уверена, если бы прочла больше, особенно из разгара их отношений, почувствовала бы это еще острее, на каком-то первобытном уровне. И меня пугает мысль, что это будет преследовать меня, если я не узнаю всю историю до конца.

Просто спроси его, Натали.

Он всего в нескольких шагах.

Но что-то в этой тянущей, ноющей боли, которую я ощущаю как сторонний наблюдатель, просто прочитав с десяток писем, удерживает меня от этого шага.

Я только что — пусть и невольно — открыла ящик Пандоры. Ящик, который мне не принадлежит. Ящик, к которому у меня не было никакого права прикасаться.

Слишком сильно тянет вернуться обратно, и я веду пальцем по экрану, задерживаясь над значком корзины, одновременно бросая взгляд на отца. В голове сталкиваются растерянность, злость за него и разъедающее любопытство. В итоге я оттаскиваю файл прочь от корзины, прячу цепочку писем в папку на рабочем столе и закрываю окно.

По телу пробегает нервная дрожь, в животе всё скручивается. Оглядываюсь вокруг на шумное, обновленное складское помещение, которое папа когда-то превратил в редакцию, запуская газету. По периметру небольшого склада выстроены кабинеты руководства буквой «П», один из них я занимаю с тех пор, как окончила университет прошлой весной.

В центре зала, который папа окрестил «ямой», рядами стоят столы колумнистов. Скользя взглядом по рабочим местам, я останавливаюсь на Хербе — старожиле Austin Speak и одном из первых папиных сотрудников. Сейчас ему под семьдесят, и работает он лишь на полставки. На этом этапе он скорее часть интерьера, чем ключевая фигура редакции. Но когда-то всё было иначе. Он был здесь тогда и, без сомнений, стал свидетелем отношений Стеллы и моего отца.

Резко поднявшись — так и не понимая, с чего вообще начну, — я делаю шаг к двери своего кабинета, когда папа замирает по другую сторону «ямы», уловив движение боковым зрением. Он смотрит на меня, уголки губ приподнимаются, складываясь в его фирменную улыбку. Но я не успеваю взять себя в руки, он тут же хмурится, считывая выражение моего лица.