— Значит, не зря мы туда ходили, — говорю я. — А я и не заметила, как ты это снял.

— Правда? — усмехается Джи. — А вот это ты заметила?

Он резко сует телефон мне под нос. Я щурюсь, всматриваясь в экран, и едва успеваю различить черно-белый силуэт, подозрительно похожий на мой. Видимо, он сделал снимок в тот момент, когда я стояла, потерявшись в мыслях, разглядывая инсталляцию. Не проходит и секунды, как Истон выхватывает телефон из рук Джи.

— Что там было? — спрашиваю я, делая вид, что не рассмотрела.

Истон сверлит Джи взглядом, а тот лишь смеется, явно наслаждаясь его дискомфортом. Пара быстрых фраз и Джи каким-то образом его успокаивает. Вскоре они уже обсуждают будущую татуировку, а я занимаю предназначенное мне кресло, всё еще пытаясь переварить мысль о том, что Истон сфотографировал меня меньше, чем через час после нашего знакомства. Почувствовав, как его взгляд снова скользит в мою сторону, я отвожу глаза и осматриваю салон, пока в животе нарастает легкое, тревожное волнение.

Пока я гадаю, зачем ему понадобился этот снимок, Истон и Джи встают у столика для эскизов, и Джи принимается за работу. Уже через несколько минут на бумаге появляется сюрреалистичное трехмерное изображение фрагмента скульптуры Чихули. Композиция собрана из отдельных красных стеклянных «стеблей», похожих на молниеотводы. Но один сразу притягивает взгляд: он возвышается над остальными, описывает плавный изгиб, поднимается на несколько дюймов выше и затем резко, ломаной линией устремляется вверх, дерзко и вызывающе.

Это красиво… и необычно.

Джи бросает на меня взгляд, пока я разглядываю эскиз.

— Это только первый этап, — поясняет он. — У него на свою девственную кожу большие планы.

— Даже не сомневаюсь, — отвечаю я.

Не отрывая взгляда от эскиза, я с грустью понимаю, что увидеть готовый результат смогу разве что в записи или на фото — и то лишь в том случае, если Истон вообще решится выпустить эту музыку. А после моего отъезда завтра, между нами, по сути, ничего не может быть.

Я снова возвращаюсь мыслями к смыслу эскиза, и в этот момент краем глаза замечаю, как Истон начинает расстегивать рубашку. Мое внимание тут же соскальзывает с рисунка на него: на безупречную фигуру, на воспоминание о его темном, горячем взгляде, о словах, сказанных прошлой ночью, и о всем том, что осталось между строк. Мы подошли тогда слишком близко к черте, которую нельзя было переступать. Сбившееся дыхание, предательская дрожь и промокшие возбуждением трусики, заставили меня почти бегом вернуться в номер. Всю дорогу в лифте и потом во время долгой ванны я изводила себя бесконечными «а если бы». Утром я проснулась удивленной, но благодарной за то, что сон всё-таки настиг меня раньше, чем воображение успело отнять еще немного необходимого мне отдыха.

Снова балансируя на грани, я смотрю на четкие, жесткие линии его тела и чувствую, как желание откликается внутри пульсацией, почти подталкивая к бегству. Истон медленно расстегивает пуговицы одну за другой, открывая всё больше того, чего мне отчаянно хочется, пока Джи готовит тележку с инструментами. За последние два дня это уже второй раз, когда мне приходится выдерживать вид этого идеального мужчины и его вылепленного тела, и сейчас это уже слишком.

Слюна подступает к языку, и я на мгновение задерживаю взгляд на его ремне, представляя, как мои пальцы расстегивают тяжелею пряжку и за этим следует глухой металлический щелчок. Одной мысли об этом хватает, чтобы мой клитор тревожно запульсировал от напряжения и страха, неумолимое притяжение рвет меня изнутри. В панике я вскакиваю с кресла, и вопрос срывается громче, чем я хотела.

— Туалет?

Джи ухмыляется. Искра в его глазах и самодовольный изгиб губ ясно дают понять: он всё понял. В ту же секунду Истон стягивает рубашку и смотрит на меня прямо, открыто, без тени стеснения.

Бах.

Похоже, сегодня мои молитвы остаются без ответа. Возможно, потому что я с усердием предаюсь одному из самых смертных грехов. Этот самый грех мгновенно окрашивает меня в алый, шея предательски вспыхивает жаром, и именно в этот момент Джи подает голос.

— В конце коридора направо. Запасная туалетная бумага под раковиной, если рулон закончится. А он почти всегда пустой, так что прости заранее.

— Всё нормально, спасибо.

Я направляюсь в туалет, по пути мысленно разнося себя в клочья.

Что-ты-вообще-творишь, Натали Батлер?

— Господи, помоги мне, — бормочу я, закрывая за собой дверь и пытаясь перевести дыхание. Лишь теперь замечаю, что сжимаю свою маленькую сумочку у груди, как живой щит.

Как будто это может помочь.

Мысли лихорадочно мечутся в поисках выхода, хоть какого-то способа обойти стороной всё усиливающееся притяжение к Истону Крауну. Ответ прилетает мгновенно, как бумеранг, и со всей силы бьет меня по лбу правдой.

Никакого.