— Ты прав, — тихо говорю я. — Я этого не знала.

Он кивает.

— Большинство этого не знает, если только не углубляться в биографию художника или внимательно не слушать песню Vincent Дона Маклина[33]. Одни просто наслаждаются искусством. Другим становится любопытно — им хочется понять, откуда оно выросло. А когда начинают копать, под ногтями оказывается грязь, и это ощущение им совсем не нравится.

— Любопытство — это естественно.

— Я это понимаю. Правда. Но, исходя из того, что я видел и понял, творческое самовыражение, и особенно успех, всегда имеют свою цену.

Голос у него становится серьезным. Он съезжает с шоссе и, бросив на меня взгляд, останавливается на небольшой зоне отдыха. Рядом находится стол для пикника и угольный гриль, всего в нескольких шагах. Мелкие капли дождя покрывают лобовое стекло, пока мы остаемся сидеть в тишине.

— Правда в том, что обычные люди способны на необыкновенные вещи каждый божий день, при этом, не живя какой-то исключительной, «особенной» жизнью. Их отличает искусство, творчество, а не то, что они, блядь, едят на завтрак или с кем спят. Дайте им спокойно есть свои яйца.

Его нефритовые глаза встречаются с моими, и я на миг тону в них — близость между нами вдруг становится почти осязаемой.

— Но потом я смотрю на тебя и вижу: у тебя есть природная тяга докапываться до того, что движет людьми. Понимать, как и почему они стали теми, кто они есть. И я не могу винить тебя за это так же, как ты не можешь винить меня за то, что я не хочу жить под твоим микроскопом. Я не ненавижу прессу. Я ненавижу микроскоп и то, что он сделал с людьми, которых я люблю.

Я впитываю каждое его слово, и вдруг всё встает на свои места.

— Вот почему ты так и не назначил дату релиза, — тихо говорю я. — Ты до конца не уверен, что вообще собираешься выпускать музыку.

Он отворачивается к окну, сжимая челюсть.

— Я думал выпустить всё анонимно, — говорит он. — Но к черту это. Если уж идти, то по-настоящему. Я не собираюсь лишать себя сцены. Иначе какой вообще смысл? Выступления — это связь. Я видел ее, чувствовал столько любви. Это что-то нереальное. Именно там я буду с ними. Именно там они получат меня целиком. — Он поворачивается ко мне. — Я ни за что от этого не откажусь.

— Истон, ты не можешь позволить…

— А разве не могу? — перебивает он, и в голосе проступает тревога. — Я прошел через самые страшные вещи рядом с родителями. Видел, как люди, которых я люблю, ломаются под давлением. Слишком рано хоронил близких друзей семьи. Год за годом наблюдал, как те, кто рядом, разрушают свои отношения из-за неуверенности и страха.

Я пытаюсь понять, о ком именно он говорит. Он снова смотрит на меня и его лицо полно напряжения.

— Слава — мой самый большой страх, Натали.

Не в силах сдержаться, я тянусь и сжимаю его ладонь, пока он снова смотрит сквозь лобовое стекло. Несколько минут мы молчим. Потом он поворачивается ко мне.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Прямо здесь. Прямо сейчас. Только ты и я — в гребаном внедорожнике, едем неизвестно куда. — Он смотрит на меня пристально. — Пообещай, что запомнишь.

Забыть это было бы сложно, но я всё равно отвечаю:

— Обещаю.

Он переворачивает мою руку и медленно проводит пальцем по ладони, по спине пробегает дрожь.

— Теперь мне интересно, как ты посмотришь на «Звездную ночь», когда увидишь ее снова. — Его взгляд становится исследующим. — Ты увидишь шедевр или психическое расстройство?

— Честно? Не знаю. Наверное, и то и другое.

Он сжимает мою ладонь и отпускает.

— Иногда я чувствую себя до ужаса простым. Это даже больно.

— Ты не простой, — отвечаю я без раздумий. — Я знаю тебя меньше суток, и ты — кто угодно, но не простой.

— А ты утомительная. Всё, закончили?

— Нет. — Я поддеваю, пытаясь разрядить атмосферу. — Так какие яйца ты любишь на завтрак?

Он молчит так долго, что я уже не уверена, услышал ли он меня вообще или просто перестал слушать.

— Прости, это было неуместно. Извини, — говорю я, и как раз в этот момент он наконец откликается.

— Джоэл со мной с тех пор, как ему исполнилось двадцать два, — бормочет он рассеянно, будто проговаривая мысли вслух. — Практически всю мою жизнь.

— Видно, что вы очень близки.

— Слава богу, — отзывается он. — Я его люблю.

Эти слова слетают с его губ так легко и естественно, что у меня внутри становится тепло, и я невольно выдыхаю.

Он видимо замечает, как у меня в голове крутятся мысли.

— Что?

Я качаю головой, но он не отстает.

— Скажи.

— Ты гораздо свободнее, чем думаешь, Истон.

— В каком смысле?

— Потому что ты живешь и говоришь осознанно. У тебя есть намерение — в словах, в поступках.

— И как это выглядит, жить по версии Натали Батлер?

Я обвожу взглядом всё вокруг.