— Ой, п-п-простите, я думала… мне жаль, — выдавливаю я, ошарашенная его агрессией, и пятясь назад. В одной руке у меня пакет со снеками, в другой обжигающе горячий кофе для Истона, сумка прижата к боку. Не отрывая взгляда от мужчины, который сыплет проклятиями, вылавливая размокшие купюры из стакана, я распахиваю пассажирскую дверь внедорожника и буквально вваливаюсь внутрь, ища спасения под тяжелым, испепеляющим взглядом разъяренного бродяги.

И только чье-то прочищенное горло заставляет меня осознать: я в незнакомом месте. Новая волна ужаса накрывает с головой, когда я поворачиваюсь и вижу за рулем незнакомца. Он так же ошеломленно смотрит на меня в ответ.

— Эм… я могу вам чем-то помочь?

В ужасе я разглядываю пожилого мужчину, в чей пассажирский отсек только что вломилась, как вдруг в окне через один внедорожник появляется лицо Истона. По губам легко читается: «что за херня происходит?»

Я резко поворачиваюсь к водителю, он по-прежнему смотрит на меня выжидающе.

— О Господи, простите, мне так жаль. Я… простите! — выпаливаю я.

Выскочив из чужого внедорожника, я оббегаю его сзади и несусь к пассажирской двери Истона. Распахиваю ее и буквально ныряю внутрь, одновременно ставлю его кофе в подстаканник, раздавая команды:

— Поехали, поехали, поехали! Гони! — требую я, пока стыд накрывает с головой, и я прячу лицо в ладонях.

— Ремень, — спокойно приказывает он, даже не трогаясь с места.

— Ты сейчас серьезно, Истон?! Поехали! — паникую я, на ощупь нащупывая ремень безопасности.

— Более чем, — невозмутимо отвечает он. — Судя по всему, если кому-то сейчас и нужна страховка, так это тебе.

Я поворачиваюсь, чтобы испепелить его взглядом, но он уже не сдерживается и из него вырывается смех. Я наконец защелкиваю ремень.

— Пожалуйста, просто поехали, — молю я.

Шея пылает, когда он включает передачу и трогается с места, а я, запинаясь, пытаюсь объясниться:

— Т-тот мужчина снаружи… я положила деньги в его стакан. Я подумала, что он, ну… нуждается в помощи, а он начал орать, что это был его кофе, — выпаливаю я, пока смех Истона только усиливается.

— Это черный внедорожник. Обычная машина! — защищаюсь я.

Его смех становится еще громче. Я буквально съеживаюсь на сиденье, и следующие несколько сотен метров он то и дело фыркает и прыскает от смеха. Не в силах удержаться, я всё-таки бросаю на него взгляд с виноватой улыбкой. Он оборачивается, качая головой, и его глаза скользят по мне с откровенно веселым выражением.

— Да ладно тебе, придурок. Это была простительная ошибка. Такое могло случиться с кем угодно, — бурчу я, уже без особой злости.

— Я не совсем уверен, что это правда, — отвечает он.

Резко выдохнув, я снова смотрю в окно и держу улыбку при себе, пока его смешок наконец не стихает.

***

— Ладно, Краун, — объявляю я, убавляя громкость и поворачиваясь к нему. — Я дала тебе восемь песен, чтобы начать говорить.

Он тяжело вздыхает, кивает с видом обреченного человека, но всё же отвечает:

— То, что ты хочешь узнать, — мелочи. Это не имеет значения.

— Это ты так считаешь.

— Если речь обо мне лично, то это вообще не про главное. Ты даже мою музыку еще не слышала, так что обсуждать тут нечего.

— А что тогда «главное»?

— То, что я создал. Вся работа целиком. В основном у меня всё уже выстроено.

— Насколько «выстроено»?

— Шестьдесят три песни, — спокойно говорит он.

У меня буквально отвисает челюсть.

— Шестьдесят три песни для одного альбома?

— Нет. Я записал шестьдесят три на данный момент.

— Ты, блядь, шутишь? Это же… сколько… пять альбомов?

— Примерно, — отвечает он и задерживает на мне взгляд на несколько долгих секунд.

— И как давно ты записываешь музыку?

— С пятнадцати лет.

— Значит, твоя группа…

— У меня нет группы, — бормочет он, будто ему неловко это признавать.

— Подожди… ты играешь на всех инструментах сам?

Он опускает взгляд, голос становится тише:

— Я рос среди профессиональных музыкантов. Так что в этом нет ничего особенного.

Я смотрю на него ошеломленная.

— Ой, да брось. Не пытайся уйти от разговора ложной скромностью, Истон. Ты соврал мне, когда сказал, что не был вундеркиндом.

— Ты даже не слышала, что я записал, — защищается он.

— Подозреваю, ты прекрасно знаешь, насколько это хорошо. Ты вообще понимаешь, что для некоторых музыкантов такой объем — работа всей жизни?

Он фыркает.

— Потому что, если это выстрелит, я смогу расслабиться и жить припеваючи, да?

От него буквально исходит тревожная энергия — плечи напрягаются, осанка становится жестче.

— Значит, когда ты говоришь, что у тебя «нет выбора» …