Зная это, я не слишком давлю на него за излишнюю опеку. Но вместе с мамой, они иногда перегибают. Ни один из них не может долго не проверить, как у меня дела. Порой я жалею, что у меня нет брата или сестры, так хоть немного разгрузили бы этот контроль.

— Всё нормально. В следующий раз будешь меня страховать, — говорю я. — Заодно сможешь разглядывать свою кутикулу, пока твой живот продолжает расти.

Он одаривает меня своим фирменным суровым взглядом, а я смеюсь. Если честно, отец всё еще в довольно хорошей форме и регулярно ходит в зал, просто уже не так фанатично, как раньше.

— Это одно из преимуществ пенсии, — защищается он.

Я не нахожу в этом утверждении ничего хорошего и сразу это озвучиваю:

— Не вижу здесь никаких плюсов. Ты правда завязал окончательно?

Он пожимает плечами, будто сам не уверен. Но всё чаще и он, и остальные участники группы отказываются от выступлений, даже от разовых, ни к чему не обязывающих концертов.

Он смотрит на меня внимательно, почти прицельно, и я напрягаюсь, заранее зная, к чему он клонит.

— Меня куда больше интересует то, что сейчас начинается у тебя.

Я вздыхаю. По моему лицу он легко считывает: я не хочу об этом говорить. Но сбавлять обороты он не собирается.

— Просто скажи, где ты сейчас витаешь. Что у тебя внутри.

Папа — единственный, кто слышал мою музыку. Мама много раз слышала, как я пою и играю, но ни одной из записанных песен я ей так и не показал.

— Ты необъективен, — говорю я.

— Я знаю, насколько ты одарен. И дело не просто в таланте, Истон. Это по-настоящему выдающийся уровень. И ты это тоже знаешь, — он раздраженно качает головой. — Ты правда думаешь, что я хоть на секунду стал бы тебя подталкивать, если бы считал, что твоя музыка не заслуживает слушателя? То, что ты сделал, это разнос! И я горжусь тобой.

Его спокойное признание выбивает меня из колеи, хотя я не раз замечал, каким взглядом он смотрит на меня после того, как я даю ему послушать новый трек. Я позволял ему лишь слегка помогать шлифовать звук, не больше. Если быть честным, он действительно в какой-то мере поучаствовал в продюсировании, но совсем немного: большая часть моей работы так и осталась нетронутой. Зато он сделал другое, укрепил мой хребет, помог отточить навыки музыканта и автора. И при этом всегда — всегда — оставлял мне достаточно пространства, зная, что я хочу пройти этот путь сам.

— Иногда мне требуется всё мое самообладание, чтобы не сказать твоей матери, что нам наконец придется делить нашего сына… и надолго, — говорит он.

Он без труда считывает причины моей осторожности, потому что снова и снова вчитывался в смыслы, спрятанные в моих текстах.

— Ты контролируешь всё это, сын. Ты сам так сделал. И, черт возьми, как же я хотел бы, чтобы у нас была такая же возможность, когда мы только начинали.

Я киваю, это правда. Хотя «Мертвые Сержанты» подписали контракт с одним из крупнейших лейблов в индустрии, им годами приходилось подчиняться воле компании и всем тем, кто стоял выше, прежде чем они сумели отстоять право решать всё самим. Я не собираюсь идти по этому пути ни при каких обстоятельствах.

— Просто… ты уже дохрена ради этого сделал, — продолжает он. — И теперь, когда ты всерьез задумываешься о следующем шаге, мне стоит нечеловеческих усилий не накинуться на тебя с криком «давай, иди и делай», потому что ты сам прекрасно знаешь, в ту самую секунду, как ты решишься…

Он улавливает мое раздражение и тяжело выдыхает.

— Ладно. Пока оставим это. Но если ты не поднимешься наверх, ты же понимаешь, что она…

— Что — «она»? — резко обрывает его мама, уже стоя на середине лестницы в подвал.

Отец заметно вздрагивает; в глазах мелькает тень опасения, когда она доходит до площадки и скрещивает руки на груди.

— Что я сделаю?

— Господи, Граната, — он поворачивается к ней, в глазах уже пляшут искры, и он машинально похлопывает себя по карманам.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку. Я знаю, что сейчас будет.

— Что ты ищешь? — хмурится мама.

— Твой намордник, — невозмутимо отвечает папа, и я не могу сдержать смешок.

— Кажется, я видела его рядом с пособием «Как хирургически удалить мужу яйца во сне для чайников», — парирует она.

Он и бровью не ведет:

— Я тебе сегодня говорил, какая ты заноза в заднице?

— Каждый день, — она приподнимает бровь, давая понять: меняться она не собирается. Ни сегодня, ни когда-либо.

Их словесная перепалка снова возвращает мои мысли к голубоглазой красавице, которую я высадил всего несколько часов назад. Мы с ней последние два дня общаемся примерно в том же духе, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь всё шире.

— Это что такое? — спрашивает мама.

Я хмурюсь.

— Что — «что»?

Она впивается в меня внимательным взглядом.

— Ты так не улыбался с четвертого класса. С тех пор как получил цифровую валентинку от Авроры Лонг.

— Чушь собачья. И откуда тебе вообще это знать?

— Я многое знаю. И эту улыбку тоже, — спокойно отвечает она.