— Уверена, что помнит. Но, пожалуйста, не говори мне, — я морщусь. — У меня ощущение, что меня это окончательно добьет.

— Но ведь это круто, да?

Я прикусываю губу, чтобы скрыть дрожь, и киваю.

— Мы ведь слишком многого хотели, правда? — я вытираю глаза рукавом свитера. — С самого начала были обречены.

— Я вижу это иначе, — тихо отвечает он. — Мой вывод сейчас очень похож на вывод моего отца, — он выдыхает. — У меня появилось уважение к Нейту Батлеру. Тяжелое, с обидами, но настоящее. Такое, которого у меня никогда не могло быть раньше.

— Он хороший человек.

— Да. Я бы хотел… черт… — Истон выдыхает. — Как бы я это ни ненавидел признавать, у них у всех было полное право на первую реакцию. Когда они пытались это пережить…

— Но всё остальное мы угробили сами, — заканчиваю я за него.

Он молча кивает.

— Спасибо тебе, — говорю я, прижимая рукопись к груди. — Интересно, читал ли ее мой отец.

— Он это прожил, — отвечает Истон. — Но, думаю, нет. Мама говорила, что ее агент и юрист присылали ему оригинал, а он отказался иметь к этому какое-либо отношение.

— Правда? — я качаю головой, пока в сознании начинают крутиться десятки ответов на вопросы, которые мне никогда не приходило в голову задать. Между нами повисает тишина, пока я начинаю складывать фрагменты воедино.

— Тебе предстоит многое переварить, — мягко говорит Истон. — Это займет время, но ты справишься.

— Мой отец был настоящим крутым парнем, — улыбаюсь я, прижимая рукопись еще крепче.

— Мой был мудаком, — хмыкает он. — И тоже крутым.

— А как ты себя чувствуешь из-за того момента, где он… почти…

— Покончил с собой? — Истон качает головой, отряхивая джинсы. — Я никогда не думал, что он на такое способен. Но когда мне самому бывает по-настоящему хреново, я понимаю эти мысли… Если честно, мне до сих пор трудно представить его таким. Живущим на матрасе, голодающим, на голом, чертовом полу.

— Твоя мама спасла его, просто вымыв ему голову, — быстрая слеза срывается и падает, и он ловит ее большим пальцем, на мгновение словно завороженный этим жестом.

— Господи, Краун. Знаешь, ты всегда так со мной. В одну минуту я эмоционально устойчива и более-менее собрана, а в следующую — рядом с тобой — я уже в хлам.

— Такой красивый хлам, — парирует он.

Я оглядываюсь, замечая, как солнце окончательно скрывается.

— И чем ты вообще занимался весь день?

— Смотрел на свою прекрасную жену.

— Бывшую жену.

— Точно, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Пойдем, красавица. Я отвезу тебя домой.

Дорога до моей квартиры проходит в тишине. Я прокручиваю в голове всё, что только что прочитала, и то, что ощущалось скорее, как прожитое, чем как прочитанное. История любви наших родителей целиком и полностью. В груди вихрь эмоций, мысли несутся, отягощенные знанием, которое теперь есть у нас обоих.

Джоэл останавливает внедорожник в двух домах от моего и паркуется между машинами, чтобы нас не было видно. Когда он выходит, от Истона исходит странное напряжение. Он сидит рядом, глядя в окно со стороны пассажирского сиденья. Я не могу до конца его прочитать, разглядывая профиль, насколько это возможно в темном салоне внедорожника.

— Значит, теперь мы оба знаем, — произношу я очевидное, чувствуя, как мое восприятие меняется с каждой секундой. — Ты… не считаешь, что это была ошибка? Что мы были ошибкой?

— Никогда. И никогда, блядь, не буду так считать, — его слова бьют прямо в сердце. — Так что да, теперь мы оба знаем, — хрипло добавляет он. — Но знаешь, что забавно?

— Что?

— Их история никак не уменьшает значимость нашей. — Я замечаю, как он проводит языком по уголку губ, не отрывая взгляда от припаркованной рядом машины.

— Значит… мы теперь пытаемся простить друг друга? — спрашиваю я.

— Я хочу, — отвечает он. — Видишь ли, дело вот в чем. Я никогда не буду жалеть о нас, красавица, потому что… — он будто перебирает слова, выбирая каждое с осторожностью. — И я ненавижу это ощущение новизны, потому что понимаю: это уже Истон и Натали после апокалипсиса.

— Потому что?!

Он поворачивается ко мне. Глаза блестят.

— Я не могу вспомнить ни одного другого периода в своей жизни, когда был бы настолько по-настоящему счастлив.

По его щеке медленно скатывается слеза.

— А ты?

В горле разгорается жжение. Я захлебываюсь ответом, позволяя своим слезам свободно течь.

— Я тоже.

— Если это не знак чего-то чертовски настоящего, чего-то, за что стоит бороться, чего-то, что стоит сохранить, — тогда я вообще ни хрена не понимаю в этой жизни.

— Мы пытались, — всхлипываю я, слезы катятся по щекам. — Правда ведь?

— Мы справились, — говорит он, осторожно стирая одну из них. — Мы правда справились, когда не пускали в это никого другого.

— Пока не разорвали друг друга, — тихо отвечаю я. — Мы… — я качаю головой. — Мы очень сильно ранили друг друга.