Двенадцать минут ада. Вот что ждет нас с отцом, пока персонал стадиона внизу в спешке готовит сцену для шоу. Я благодарна «голландской храбрости», что разливается внутри и приносит легкое притупление эмоций, но к только что открытому пиву даже не притрагиваюсь. Я навеселе, но всё равно держу себя в руках. Сейчас для той боли, что проходит сквозь меня, не существует никакого облегчения.

Ты была временным кайфом.

Если бы Истон не уничтожил меня своей жестокой расправой в той уборной … если бы мы вообще не столкнулись сегодня, я была бы где-то недалеко от состояния «нормально». Но когда команды покидают поле и стадион начинает вибрировать от новой, нарастающей энергии, я понимаю: настоящее испытание этой ночи еще впереди. В этих изматывающих минутах.

Двенадцать — пятнадцать минут.

Пожалуйста, Боже, пусть это будет двенадцать. Потому что еще одна минута — и я могу не выдержать.

Мы с отцом сидим рядом, молча договорившись держаться, и то и дело обмениваемся взглядами, пока воздух вокруг наполняется ощущением исторического момента.

Пока команда стадиона начинает монтировать сцену, а трибуны взрываются предвкушающим ревом, отец молча берет меня за руку. Его поддержка не требует слов. Сейчас я переживаю уже не столько за себя. Я, кажется, потерянный случай. Больше всего меня волнует, каково ему.

Он здесь из-за меня. Ради меня. И я хочу быть для него такой же тихой опорой. Отец ловит мой взгляд, скользящий по его профилю, и сразу пытается погасить поднимающуюся во мне тревогу.

— Я в порядке, — уверяет он.

Я киваю, изо всех сил стараясь ему поверить и надеясь, что когда-нибудь его нынешнее спокойствие и расслабленность станут и для меня возможными.

— Мы можем уйти, если хочешь. Всё нормально.

— Возможно, нам стоило бы, — отвечаю я. — Но мы этого не сделаем. У нас ровно такое же право быть здесь, как и у всех остальных. Мы не люди второго сорта, пап.

Его ответ тонет в шуме, когда стадион погружается во тьму, и первые ноты Tyrant, одного из ранних хитов «Сержантов», заполняют пространство. Со стороны сцены в сторону открытой крыши взмывают искры света, и я устраиваюсь на месте, готовясь выдержать всё это.

Всего через несколько минут после того, как «Сержанты» выходят на сцену, рев толпы почти заглушает музыку. Волна энергии, которую они поднимают, заполняет собой каждый сантиметр пространства. Бен выкрикивает каждую строчку с безупречной точностью, остальная группа держится с ним в идеальном единстве. Наглядное подтверждение того, почему их считают легендой.

Не сбавляя темпа ни на секунду, они обрушивают на стадион ошеломляющую подборку своих главных хитов. Десятилетия общей истории. Наследие, выстроенное вместе. Они с легкостью превосходят ожидания всех присутствующих. Включая и мои.

Несмотря на все его заверения, каждые несколько минут я украдкой смотрю на лицо отца. Он не дрогнул ни разу. Как он и признался в Чикаго, у него были десятилетия, чтобы пережить боль их разрыва. И годы жизни с моей матерью, чтобы смыть привкус тех воспоминаний, что были связаны со Стеллой Эмерсон Краун. Даже не требуя признания своей роли в том, кем Стелла стала как журналист, отец смиренно и достойно отошел в сторону, не претендуя ни на что. Он любил ее достаточно сильно, чтобы хотеть для нее роста. Хотеть ее счастья.

Подробности более сложной истории женщины, благодаря которой легендарная группа, сейчас властвующая на сцене, вообще появилась на карте, знают лишь шестеро из нас.

Но прожили ее только трое.

Отец отпустил Стеллу, позволив ей дописать оставшиеся главы своей жизни с другим мужчиной. А взамен нашел ненаписанные главы с моей матерью, щедро осыпая нас обеих всей любовью, на которую был способен. И это лишь еще раз подтверждает, почему мой отец навсегда остается моим героем. Осознавая это, я смотрю на него с той безусловной любовью, что живет во мне.

И в этот момент я чувствую, как в воздухе нарастает напряжение. AT&T Stadium погружается во тьму, и визг гитары Рая обрывает последнюю песню. Я поднимаю взгляд и вижу на джамботроне[110] Стеллу. Она стирает слезу и сжимает руку Лекси, лежащую у нее на плече. Через несколько секунд одиночный прожектор выхватывает из темноты Рида за ударной установкой.

А затем загорается второй свет. Он падает на рояль. И когда Истон занимает место за клавишами, вся та сила, которую мне удалось собрать, начинает покидать меня. Его неожиданное появление взрывает стадион — и слезы тут же подступают к глазам. Отец поднимает взгляд к экрану и видит, как Истон улыбается, пока восторг стадиона нарастает, доходя буквально до грозовой силы.

За стеклянной перегородкой, отделяющей нас, вся арена вибрирует от электричества. Истон устраивается поудобнее, поправляет микрофон и, прежде чем начать, смотрит на отца с улыбкой. Рид улыбается ему в ответ. Его лицо заполняет джамботрон, пока он окидывает взглядом стадион с благоговением, позволяя себе короткую паузу. В его выражении — чистая признательность. Тем, кто кричит за группу. И за его сына.