Вглядываясь в фотографию и собирая в себе решимость, я понимаю одно: сейчас в Истоне Крауне очевидно лишь то, что он чертовски хорош собой. Но в его злом, напряженном взгляде чувствуется глубина. Его откровенная неприязнь к прессе слегка удивляет, учитывая, что его мать считается одной из ведущих музыкальных журналисток мира. И в то же время это совсем не удивительно. Быть ребенком знаменитости — двух знаменитостей — вряд ли было просто.

Разглядывая этот неожиданный побочный результат разбитого сердца моего отца, я начинаю ясно понимать несколько вещей.

Во-первых, с Истоном придется действовать крайне осторожно. Он, без сомнений, прекрасно знает, как обращаться с прессой, и чаще всего выбирает для этого откровенную враждебность.

Во-вторых, он, скорее всего, относится к одной из двух категорий. Либо избалованный светский отпрыск знаменитостей, либо человек, не по годам взрослый, и потому самодовольно уверенный в себе. Судя по выражению его лица, я ставлю на второе.

Сделав глубокий вдох, я собираюсь с духом и набираю номер. Мое время стремительно заканчивается, у меня всего четыре с половиной дня, чтобы провернуть это. И к тому же сделать всё придется полностью вне поля зрения родителей. Вина накрывает снова, и я сбрасываю звонок еще до первого гудка, раздраженно выдыхая.

Папа скрывал от меня факты. Значит, я могу позволить себе сыграть в неведение. Но стоит мне оступиться, и я причиню ему боль. Это чертовски обманчиво, но, благодаря Рози, у меня в любом случае есть прикрытие. Собрав уверенность, я набираю номер снова и готовлюсь к неизбежной реакции. Прижав телефон к уху, откидываюсь в кресле у себя в кабинете и закидываю ноги на стол — в дорогих туфлях Choo, которые мама подарила мне на выпускной.

— Алло?

— Привет, Истон, я…

Связь обрывается.

Я коротко фыркаю, уже понимая: он решил, что я очередная фанатка, каким-то образом раздобывшая его личный номер. Решив идти ва-банк, я быстро набираю текст, делаю скрин начала наброска статьи и отправляю его вместе с сообщением.

Я: Я не группи. Можешь перезвонить.

Через три минуты телефон начинает вибрировать у меня в руке, и я не могу сдержать победную усмешку. Не сказав ни слова, Истон только что подтвердил: источник Рози — настоящий.

— Давай попробуем еще раз, ладно? Привет, Истон.

— Кто ты, блядь, такая?

— Если дашь мне возможность сказать…

— Хватит нести чушь. Откуда у тебя эта информация?

— Это моя работа.

— Гребаная пресса. — Он говорит тихо, но в голосе сквозит сдержанное отвращение, будто он из последних сил держит себя в руках. — Я не буду с тобой разговаривать, пока ты, мать твою, не скажешь, кто такая.

— Меня зовут Натали Херст. Я работаю в Austin Speak.

Меня встречает очередная многозначительная тишина, и она лишь подтверждает: он знает, что его мать когда-то работала здесь. В этот момент я цепляюсь за надежду, что ему может быть известно нечто, способное помочь мне заполнить пробел и понять, почему всё это столько лет держалось в тайне. Интуиция подсказывает довериться чутью и тут же по линии вновь льется новая порция яда.

— Какого хрена тебе надо?

— Мой отец и твоя мать когда-то встречались. Я не знала, известно ли тебе об этом…

— Если это какой-то трюк, чтобы добраться до моих родителей…

— Если бы мне нужна была аудитория твоей матери, поверь, я без труда добралась бы до нее. Слушай, буду честной, раз уж прямота, похоже, твой язык, я тоже на нем говорю. Меня интересуешь ты и твой дебютный альбом. И да, если говорить начистоту, я правда восхищаюсь работами твоей матери и «Сержантов». Но сейчас я хочу эксклюзив с тобой, до релиза.

— У тебя нет никаких оснований…

— Ты уже подтвердил, что это правда, просто перезвонив мне. — Я иду до конца. — Мы можем даже сделать отдельный материал с тобой и твоим отцом, о его участии в продюсировании.

В трубке снова повисает тишина. Плотная. Давящая.

— Это, блядь, не публичная информация.

— Послушай, я понимаю, что ты не хочешь, чтобы это всплыло, но это всё равно произойдет, и моя работа выудить детали. Помощь со стороны твоего отца, впрочем, не особо тянет на новость, такую поддержку от него и так можно было бы ожидать. Если ты так категоричен, мы можем этот момент вообще не трогать. В любом случае мы напишем о том, что ты выпускаешь дебютный альбом, раз уж ты сам этого делать не собираешься. И, по-моему, будет справедливо дать тебе слово, особенно когда речь идет о причинах, по которым…

— Это шантаж.

— Сомневаюсь. Скорее возможность высказать свою точку зрения в печати.

— Это, блядь, самый настоящий шантаж — вынуждать меня давать интервью.

— Называй как хочешь.

— Скажи мне вот что: каким образом эксклюзив в сраной местной газете вообще поможет продвижению моего альбома?

— Во-первых, карьера твоей матери началась именно здесь — и этой газете сейчас тридцать лет, так что немного уважения не помешало бы. Во-вторых, она давно перестала быть просто «местной» и работает на национальную аудиторию, так что твой аргумент, мягко говоря, не выдерживает проверки. Я предполагаю, что ты молчишь, потому что не хочешь помощи прессы, но…