Я, наверное, пересматривала то видео раз сто и каждый раз ловила себя на одном и том же чувстве гордости за него. Похоже, за что бы он ни взялся, он попадает точно в цель.

Истон наклоняется к микрофону, пока зал продолжает реветь. Его ответная улыбка только подливает масла в огонь, но спустя пару секунд шум всё же стихает. Он готовит медиатор.

Свет гаснет во второй раз, и в темноте раздается его протяжный голос:

— В те немногие минуты, что у нас еще остались, мы хотим поговорить с вами начистоту. На языке, который будет понятен каждому в этом зале.

— О Боже мой! — я буквально подпрыгиваю на месте, когда свет снова вспыхивает, а Истон с ходу врезает первые аккорды Cult of Personality[77].

Глаза намертво прикованы к нему. Меня накрывает восторг — я непроизвольно качаю головой, раскачиваюсь на каблуках, волосы разлетаются по лицу, а арена взрывается безумным ревом.

Истон врывается в соло так, будто гитара — продолжение его тела. Он раскачивает головой, перебирая струны, и вместе с Эл-Элом выдает номер без единой осечки. В какой-то момент я полностью теряю ощущение себя. Группа не упускает ни одного слоя композиции, все четверо просто сносят крышу всему гребаному залу.

Как и я, подозреваю, большая часть публики, родившейся уже после 2000-х, слышит эту песню впервые. Хотя, возможно, и нет. Потому что, если Истон чему-то и научил меня за наше короткое время, так это тому, что музыка, какой бы датой она ни была помечена и к какому бы жанру ни относилась, по-настоящему не стареет.

Сейчас я понимаю это как никогда ясно. Истон доказал это на деле — сделал эту музыку вечной и для меня. Включая эту песню.

Это откровение, по сути, уже ни для кого не новость. Истон не просто обходит по продажам почти всех мейнстримных артистов — он ломает возрастные границы, находя отклик сразу у нескольких поколений. Подобное удавалось очень немногим. Как он сам говорил мне тогда в машине, он создает общее пространство, точку соприкосновения для всех. Зная его и его отвращение к медиа, я даже не уверена, что он сам это осознает.

Я едва успеваю вдохнуть, как песня обрывается, и зал взрывается ревом, органично требуя бис, которого Истон не дает. Занавесы сходятся, загорается жесткий свет «на выход», а я подпрыгиваю на носках, переполненная адреналином. Эйфория накрывает с головой, кожа блестит от пота, и меня разбирает истерический смех, когда я понимаю, что застряла между первым и вторым занавесом, которые уже закрываются.

— Ох, черт! — произношу я с напускным британским акцентом. — Я бы с радостью поаплодировала вам, джентльмены, но, кажется, не могу выбраться!

Меня резко накрывает знакомый запах Истона, и следом звучит его мягкий, грудной смешок, а в следующую секунду он уже рядом. Полотна колышутся вокруг, когда он идет ко мне, и мгновением позже я прижата к нему. Мы сталкиваемся телами, он обхватывает мой затылок и захватывает мой рот своим.

Его нетерпеливый поцелуй вырывает из меня стон — глубокий, выстраданный за два мучительных месяца ожидания. Истон тут же пользуется этим, его язык прорывается между моих губ, вторгаясь.

Я прижимаюсь к нему за секунды, а он легко собирает нас в одно целое, играя мной без усилий. Я тяну его за волосы, чувствую вибрацию на языке и жадно отвечаю, пока его кепка глухо падает на пол. Разгоряченная, влажная, ноющая, я стону ему в рот, и он затягивает меня всё глубже в поцелуй, методично ломая мою оборону, пока я не повисаю на нем, уже не в силах держаться сама.

Наши языки яростно сплетаются, и лишь затем он отрывается, пристально глядя на меня, и низко выдыхает:

— Черт, Красавица.

Задыхаясь, я смотрю на него широко распахнутыми глазами; между ног пульсирует требовательное, острое напряжение.

— Черт бы тебя побрал, Краун, — бормочу я, пытаясь взять себя в руки. — Ты уже играешь грязно.

— Нет, — он проводит языком по моей нижней губе и на мгновение зажимает ее зубами. — Пока нет. — Его нос касается моего. — Даже близко нет. Но не сомневайся — я могу.

— Это не игра, — хрипло шепчу я.

Он мгновенно становится серьезным, отступая на полшага, чтобы я ясно увидела его взгляд.

— Нет, не игра. Ты пробила дыру в моей гребаной груди в Сиэтле, а потом оставила меня в темноте, одного разбираться с тем, чем ее заполнить.

Его признание снова тянет меня к нему, но он отпускает и тянется за кепкой.

— Ты всё время перебиваешь мои комплименты, — говорю я, пытаясь уйти от парализующей силы его слов.

Он улыбается, но эта улыбка не касается глаз. Вместо ответа он одевает кепку мне на голову, натягивая ее на мои взъерошенные кудри.

— Такое ощущение, будто тебе вообще плевать на мое мнение.

Что-то вспыхивает в его взгляде, и он наклоняется ближе, почти касаясь губами.

— Вот в этом всё и дело, Красавица. Со мной тебе редко нужно что-то говорить.

— Ты постоянно меня так называешь.

— Да. И именно поэтому я и поехал в Остин — забрать девушку, с которой познакомился. Потому что каждый раз, когда она открывается мне, я вижу только одно.