Где-то это вечные морозы и подземные города, где солнце видят пару раз в год. Где-то выжженные территории, где вода ценнее человеческой жизни, почти, как пустыня, куда меня сегодня забросило. Вероятно, если бы я шла, то дошла до шестнадцатой зоны. Есть зоны с тропической влажностью, где всё гниёт быстрее, чем успевает вырасти, и зоны с идеальным климатом, но тотальным надзором, где ты дышишь только потому, что тебе разрешили.

Что касается восьмой зоны, то там не всё так плохо, или это я просто стараюсь мыслить более оптимистично с тех пор, как живу там с восьми лет. Мы с мамой переехали туда после того, как всё окончательно пошло не так. Если представить социальную лестницу, то мы на третьей ступени с конца. Ниже только те, у кого нет постоянного жилья, и те, кто живёт в карантинных секторах. Это значит, что у тебя есть крыша над головой, но нет гарантий. Ни на завтра, ни на послезавтра.

Дожди идут там триста двадцать дней в году. Настоящие, тяжёлые, с ветром, который забивается под кожу. Из-за них постоянные перебои с электричеством, линии не выдерживают, подстанции заливает, оборудование ржавеет быстрее, чем его успевают менять. Но дело не только в погоде. Хотя для меня главный недостаток именно в ней. За двенадцать лет я поняла, насколько сильно ненавижу дожди.

Проблемы с поставками. Перекрытия маршрутов. Приоритет всегда у центральных районов, а окраины ждут. Иногда неделями. Поэтому даже те же медикаменты получить весьма тяжело.

Есть ещё одна зона. Отдельная. Нулевая. Она как будто существует вне общей системы координат. Там живут только члены правящих семей и приближенные к ним, в том числе и некоторые Творцы, остальные же вольны жить, где им захочется. Правда, я не видела ещё ни одного Творца, живущего в моей зоне. Только дурак решился бы там добровольно жить. Также есть Разлом, это кое-что отдельное…

Именно в нулевой зоне я жила первые восемь лет своей жизни. Вместе с родителями.

Мир, где не отключали свет, где дождь был просто дождём, а не угрозой, где двери закрывались не потому, что опасно, а потому что так положено.

Иногда мне кажется, что именно это и делает всё происходящее особенно мерзким. Я знаю,как может быть. И знаю, как легко тебя из этого вычеркивают. Чем выше ты забираешься, тем больнее будет удар при падении.

– Родители… – я делаю вдох чуть глубже, продолжая. – Мама есть. Она осталась дома. Одна.

И это правда. Абсолютная, кристально чистая правда. Я не вру, просто не уточняю всего, что касается моих родителей.

– Братьев и сестер нет, как и остальных родственников.

В этот момент заходят ещё группа людей, похоже остальных либо как-то собирают, либо дают время немного прийти в себя, после отводят сразу сюда.

Тори вскакивает со своего места и машет рукой высокому парню, одежда которого частично в крови.

– Джаспер! Иди сюда!

Парень откликается не сразу. Я замечаю его ещё до того, как он делает шаг в нашу сторону, прослеживая за взглядом седьмой. Высокий, широкоплечий. Где-то под метр восемьдесят пять, может, больше. Он двигается осторожно, с той скупой экономией движений, которая появляется либо у людей с боевым опытом, либо у тех, кто уже успел понять, что здесь любое лишнее движение может стоить дорого.

Внешне они с Тори похожи. Одинаковый разрез глаз, тёмные брови, тот же оттенок кожи. Но если Тори это сплошная энергия, мимика, голос, жесты, то Джаспер будто вырезан из другого материала. Лицо жёстче, черты грубее, челюсть напряжена даже в покое. Парень даже выглядит постарше своих лет.

Форма на нём частично в крови. Не свежей, уже подсохшей, тёмной. В некоторых местах ткань влажная, но не так, будто он был в воде, скорее пятнами, словно снег таял прямо на нём, пропитывая одежду, а потом снова замерзал. Рукав у локтя потемневший, край куртки тяжёлый от влаги.

Подойдя ближе, парень бросает на Тори проверяющий и цепкий взгляд. На секунду напрягается, будто ожидая увидеть её раненой. Только убедившись, что с ней всё в порядке, немного расслабляется. Совсем чуть-чуть. Потом его взгляд скользит вниз и останавливается на мне.

Оценивает.

Спокойно, без интереса, но внимательно.

Я мысленно отмечаю очевидное, что мы с ним выглядим здесь самыми… использованными. Самыми грязными. У кого-то форма почти стерильная, у кого-то сухая, без следов. А мы с кровью, разрывами, следами того, что отборочный контур был не просто бегом от одной точки к другой.

– Это Дэл, – тут же начинает Тори. – Мы разговорились, пока тебя не было. Она из восьмой зоны… У неё была пустыня с гидравлическими ловушками, ну, теми, помнишь? Которые были в том году у одного из игроков? Его еще разрезало. Дэл повезло, в отличии от другой, её..

Джаспер хмурится ещё сильнее, переводя взгляд с меня обратно на сестру.

– Я укушена, Джас. Абстрегейский комар. Мне ещё минут сорок, максимум час, и всё пройдёт, обещаю. Я стараюсь, правда, – брат выдает кивок, а седьмая задает ему вопрос. – Что у тебя было? Ты странно мокрый.