В кафедральном холле она получила ещё одно письмо: короткая записка от секретаря факультета о встрече с представителем Ars Nova – «сегодня, 17:30, кофейня на Линкольнз Инн Филдс». Адрес – тонкий намёк: адвокатская площадь, разбросанные по периметру кабинеты, шуршание настоящей бумаги. «Они умеют говорить местом», – усмехнулась она.

День шёл как часы. Студенты, вопросы, рукописи. В перерыве она снова «поштудировала» Фролова – уже внимательней. Лёгкие смещения дат в публикациях, привычный российский сумрак «было/не было». Но даже под сумраком слышалась какая-то странная прямота. Не «серый», не «блестящий». Скорее – человек, который в какой-то момент понял, что метаться можно как угодно, а отвечать всё равно самому и главное – себе… Это впечатление её не успокаивало. Но оно объясняло, почему его «условием» включили в проект.

* * *

После занятий она зашла к матери – та принимала в клинике недалеко от Бейкер-стрит. В коридоре пахло антисептиком и чёрным чаем. Мать улыбнулась так, как улыбаются те, кто знает тронутого горем и счастьем человека – одновременно. Ева рассказала коротко. Мать слушала и кивала:

– Родная, помни: можно делать правильно и можно жить правильно. Иногда это разные линии. Помолчи – услышишь, где твоя правда.

Фраза была простой, майской, как ландыш. Но от неё стало легче.

В кофейне на Линкольнз Инн Филдс представитель Ars Nova оказался тщательно нейтральным: серый костюм, аккуратная бородка, голос без марок. Нет, это был не сам инициатор и даже не тот, кто принимает решение. Это – «рука», подающая бумагу. Он говорил корректно, ни разу не произнёс «покупатель», «заказчик», «спонсор». Только «инициатор». И только то, что ей нужно услышать: да, объект – Брейгель, «Triumphus Veritatis»; нет, никаких требований о конфиденциальности, кроме тех, что она сама сочтёт разумными для защиты исследовательского интереса; да, её слово – последнее; да, ей предстоит работать с Фроловым. «Потому что инициатор считает, что Ваше согласие – ключ», – ровно сказал он.

– А кто инициатор? – спросила она не для ответа, а чтобы услышать, как прозвучит отказ.

– Меценат, предпочитающий тень, – вежливо ответил он. – Но поверьте, доктор Кларенс: в этом проекте Вас просят сделать ровно то, что Вы умеете лучше многих – видеть и читать. А не делать вид.

Её условные границы остались целы. Но именно потому она ощутила, как включается внутренний «да». Не лёгкий, не восторженный. Рабочий.

Вечером она вернулась в Челси и позволила себе короткую прогулку до Альберт-бридж – те самые огни, которые вечером выглядят как ожерелье на чьей-то шее. Лондон шептал, что всё – в порядке вещей: по мосту неслись бегуны, внизу плескались лодки, в витринах кто-то выбирал платье, кто-то – хлеб. Она остановилась у книжной лавки. На витрине – «The Gift» Мосса, переиздание. Она улыбнулась: знак слишком очевиден, чтобы его проигнорировать. Купила – как примету.

* * *

У двери её ждал курьер: тонкая папка от Ars Nova. Внутри – стандартные формы контракта, аккуратная визитка Mr. D. Brown («координатор проекта») – без телефонов, только электронная почта; и короткая приписка: «Встреча с Алексеем Фроловым завтра. Хитроу. Время прилета – 17.30»

Она поставила чайник, достала из буфета маленькую белую чашку с тонкой золотой каймой – мамин подарок. Отрезала ломтик лимона, положила сахар. Села. Напротив – стол, на нём три предмета: письмо, папка, блокнот. И – безмолвное, но ясное «почему». Она взяла ручку и вписала в блокнот:

1. Согласие – при условии научной независимости и права публичного протокола.

2. Приметы – собрать свои: карты, перчатки, лупа, масштабная линейка, «полевая» тетрадь, обложка-портфель, перчатки № 7,5 – хлопок; перо (гусиное? для суеверия).

3. Вопрос отцу: «о символе дара».

4. Вопрос матери: «о линии правильно жить».

Она отложила ручку. А потом – не удержалась – вынула из нижнего ящика маленький, потемневший от времени кусочек воска с отпечатком шестилепестковой розетки – когда-то оставшийся ей случайно после реставрационного семинара в Британском музее. Положила рядом, как талисман укуса времени.

Перед сном она открыла окно. Город звучал мягко. Где-то гудел автобус, кто-то смеялся, кто-то спорил. Ева вынула из коробочки другой флакон – Byredo Bibliothèque: запах кожаных корешков, персиковая пыль страниц, лёгкий табак. Провела кисточкой по шее. «На удачу, – подумала она. – Чтобы книги были добры».

Лёжа в темноте, она на миг вспомнила – не факт, не дату, а движение руки: как однажды в одной маленькой часовне она касалась холодного камня чаши под алтарём, думая не о себе, а о полотне, которое «просило». В ту ночь она впервые узнала, что у картин бывает голос. И что иногда их голос громче любого рационального аргумента. В ту ночь она впервые поняла, что некоторая правда – не в каталоге, а в поступке. Вспышка ушла так же тихо, как пришла. Она перевернулась на бок. Завтра – не гипотеза. Завтра – встреча.