Я перехватила взгляд Нюрки и приложила палец к губам. Разбудим, когда придет время за стол садиться.

Стукнула дверь.

— Дашка, Нюрка, помогите мне муку затащить! — донеслось снизу.

3.3

Будить Парашку мы не стали. Спустились с Нюркой вдвоем. Тетка подпрыгивала с ноги на ногу у крыльца, похлопывала себя рукавицами по бокам.

— Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?

— Не серчай, тетушка, сейчас затащим, — примирительно сказала я. — И сама не стой на улице, не мерзни.

— А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!

— Кто? В нашем дворе? — хмыкнула я.

— Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!

Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.

Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.

— Тетушка, спасибо тебе, выручила, — сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. — И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.

Тетка дернула плечом.

— Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.

— Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.

Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:

— Чего уж. Не чужие.

Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.

Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается — только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.

Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного — похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.

Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже — метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.

— Расскажи, тетушка, как торговалась? — спросила я.

Она оживилась.

— Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная — отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.

Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.

— Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!

Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.

— А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.

Значит, огни — это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.

— Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!

Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.

— А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!

— Каков наглец, — поддакнула я.

— Вот! — Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. — Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?

Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась — будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка — раскрыв рот. Я — стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.

— Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную — за девяносто змеек. Не обеднеешь.

Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.

— Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую — за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.

— И ты согласилась? — спросила я.

Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.

— Согласилась?! Я?! Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась — где это видано!

Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.

— Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.

— И? — выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.

— Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную — девяносто. Крупитчатую — отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!

Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.

— Больше чем полтину сэкономила. На четырех пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!

— Тетушка, да ты просто гений торговли! — искренне восхитилась я.