— А насчет девичьей, если осилите после остальной работы, то пожалуйста. Вам вдвоем и правда лучше будет, — сказала я.

— Осилим, барыня, непременно! — развеселилась Нюрка.

Пока она готовила подружке воду для мытья, я заглянула в сундук, где лежали старые Дашины платья. Совсем старые, которые она носила подростком. В этом доме, похоже, ничего из добротной одежды не выбрасывали, так что платье для Парашки нашлось, и рубашка под него тоже. Сама я бы в них сейчас не влезла, а она поместится.

Вручив девчонке одежду — забывшись, она опять попыталась облобызать мне руки и чуть не свалилась с лестницы, когда я на нее гаркнула за это — я вернулась на кухню. Время бежало, а ужин постояльцу надо подать в срок.

Я достала из печи тяжелую глиняную латку с гратеном. Протомившись весь день, он покрылся плотной золотистой корочкой, кое-где переходящей в благородную бронзу. Кухню наполнил аромат топленого молока, хорошо протомившейся картошки, сливочного масла и чеснока.

Я накрыла гратен крышкой — подальше от соблазна — и пристроила его на шесток, чтобы не остыл. Подкинула в печь дров — немного, просто чтобы поднять температуру, прежде чем поставить штрудель. Теперь его очередь.

Тесто выстоялось как следует — стало мягким и эластичным. Я достала самое большое полотенце, которое нашла, чуть припылила мукой и немного раскатала тесто. Потом подсунула под него руки и начала растягивать тыльной стороной ладоней от центра к краям. Медленно, аккуратно: поторопишься — порвется, и потом не склеить. Медитативное занятие. Тесто мне сегодня удалось, оно послушно расползалось вслед за руками. Наконец на полотенце лежал тончайший лист.

Теперь начинка. Ей тоже пошел на пользу отдых. Яблоки потемнели до янтарного, сухари вобрали лишнюю влагу из патоки, и все это пропиталось ароматом корицы и муската. Я выложила начинку поверх теста. Подцепила край полотенца, чтобы перекинуть тесто на начинку. Так же, помогая полотенцем, покатила рулет от себя. Готово. Теперь переложить на смазанный лист, пройтись перышком, смоченным растопленным маслом, по верху — чтобы была золотистая корочка. А как достану из печи — промажу еще раз.

К этому времени как раз прогорели дрова. Я сдвинула угли подальше вглубь печи.

— Барыня! — Нюрка открыла дверь и замерла на пороге. — Ох, чем же это пахнет так вкусно! Аж в коленках слабость.

— Попробуешь чуть позже, — улыбнулась я, отправляя штрудель в печь. — Ты что-то спросить хотела?

— Парашка отмылась. Теперь нам черную кухню начинать отмывать?

— Подождет черная кухня, — решила я. — Помоги рыбу почистить.

Я и одна успевала, но впритык. Пойдет что-нибудь не так — и опоздаю с ужином. А как показывает практика, когда время поджимает, непременно что-нибудь пойдет не так.

— А мне что делать, барыня? — замаячила в дверях Парашка.

Старое Дашино платье висело на ней как на пугале. Лапти и онучи девчонка надевать не стала, видимо, рассудив, что их со всей остальной одеждой надо проморозить, прежде чем стирать, и теперь неловко переступала босыми ногами. Почему-то покрасневшими.

— Одежу свою я во дворе развесила, как вы велели. Воду вылила, Нюрка показала куда.

— Босиком? — оторопела я.

Она отмахнулась.

— Да что там, недолго.

— Марш на лавку вон туда в угол, грейся и отдыхай. Нюрка, налей ей горячего попить.

Парашка заморгала.

— Как это — отдохни? Среди бела дня?

Вообще-то уже даже не сумерки, а самая настоящая темнота.

— Делу, конечно, время, но и потехе тоже час нужен. Потехи не обещаю, но отдышаться дам. Поэтому садись и не жужжи.

Подпускать ее, хоть и отмытую, к приготовлению еды пока не стоит. Как бы удостовериться, что она здорова — насколько в принципе может быть здоров подросток, всю жизнь тяжело работавший и недоедавший?

И что я буду делать, если у нее обнаружится какая-нибудь чахотка?

Я прогнала эту мысль: нечего раньше времени саму себя пугать. Лучше руки занять работой, а голову — планированием.

Парашка, выпив чая, неловко пристроилась на лавке у стены, сложила руки на коленях, будто провинившаяся школьница. Видно было, что сидеть без дела для нее мучительнее, чем скоблить полы.

Луша решила дело по-своему. Соскочила с подоконника, пробежала по полу и прыгнула Парашке на колени. Та ахнула, замерла — боялась спугнуть.

— Ой, барыня, это что ж за зверушка? Ручная, что ли?

— Это Луша. Она сама выбирает, кто ей нравится.

Парашка осторожно погладила белку по спинке. Луша цокнула, устроилась поудобнее, подсунув хвост под бок.

— Забавница какая, — прошептала Парашка. — Мягонькая.

Мы с Нюркой взялись за рыбу. Очистить, выпотрошить, промыть. Работа спорилась.

Когда я распрямилась, чтобы велеть Нюрке выбросить чешую и внутренности, Парашка спала. Голова откинулась к стене, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с лавки. Луша лежала у нее на коленях клубочком и, кажется, тоже задремала.