Луша вспрыгнула на край стола. Я отломила ей ржаную корочку. Белка начала есть, смешно шевеля щеками.

— Хорошо как с морозцу-то горячего похлебать, — тетка взялась за ложку.

Она не торопилась, явно наслаждаясь трапезой. Парашка, кажется, очень старалась не показать, насколько она голодна, но миска опустела слишком быстро. Девчонка тщательно протерла ее хлебом. Я сделала вид, будто не замечаю этого. Нюрка тихонько пододвинула ей половину своей горбушки.

— Хлеба бери сколько хочешь, — сказала я. — Да только смотри, чтобы в животе места для второго хватило.

— Эх, в былые-то времена по пять перемен подавали, — вздохнула тетка.

— А мы и тремя обойдемся, — улыбнулась я, притворяясь, будто не вижу, как Парашка утащила со стола пододвинутую подругой горбушку и спрятала в карман фартука.

Привыкнет. Отъестся потихоньку.

— А то растолстеем и будем по лестнице скатываться как колобки.

Тетка покачала головой:

— Да уж тебе-то потолстеть не помешает.

Я начала раскладывать по мискам гратен. Луша сунулась к блюду. Я легонько стукнула пальцем ей по лапам.

— А это тебе не полезно. Погоди, сейчас сухое яблоко дам. И груши у тебя еще остались.

Луша обиженно цокнула, но больше в картошку не лезла, деловито занявшись яблоком.

Я отрезала половину штруделя, вторую оставила постояльцу. Когда блюдо с ним появилось на столе, воцарилось благоговейное молчание. Золотистая корочка, аромат печеных яблок и корицы. По ломтику на блюдце для каждой.

— Это что за диковинка? — подозрительно спросила тетка, разглядывая свой кусок. — Не то кулебяка, не то что. Теста и не видно почти. Никакой сытости, поди, нет.

— Для сытости — суп да каша. А сладкое — для души.

Тетка ковырнула свой кусок, задумчиво прожевала.

— Ишь ты, прямо во рту тает. Не зря ты, оказывается, Дашка, у мужа в доме готовить училась. — Она принялась за штрудель с удвоенным энтузиазмом.

Девчонки ели молча. Только облизав с пальцев крошки, Нюрка сказала:

— Барыня, такое, наверное, только самой государыне подают. Вкусно-то как!

— Может, и подают, — согласилась я. — Может, и повкуснее чего подают.

— Вкуснее быть не может, — прошептала Парашка и, густо покраснев, уставилась на столешницу.

— Добавки надо? — спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость. Не в первый раз мне доводилось слышать похвалу своей работе, но почему-то никогда это не смущало меня так, как сегодня.

Обе девчонки с сожалением посмотрели на блюдо.

— В меня больше не влезет. Даже крошечка, — вздохнула Нюрка.

— Ну, значит, завтра с чаем доедим.

Внизу стукнула дверь. Постоялец вернулся.

4.2

— Поели, а теперь за работу, — распорядилась я. — Нюрка, помоги мне постояльцу накрыть. Тетушка, сделай милость, посуду нашу пока щелоком залей, чтобы не засыхала, и покажи Парашке, чем на черной кухне заняться.

Работа сама себя не переделает.

Вроде совсем немного я здесь, а руки расставляли блюда на комоде уже привычно. Накрыть клошем. Укутать полотенцем. Скатерть. Приборы.

Я осторожно постучала в дверь.

— Ужин подан, Петр Алексеевич.

— Вы вовремя. Благодарю, — донеслось из-за двери.

Мы с Нюркой спустились вниз. Парашка уже натаскала и кипятка, и холодной воды, развела щелок. Мне оставалось только поделить фронт работ. Одной — «грязную» грязь: копоть, паутину, полы, первый проход по столу, отчистить проржавевшие противни. Второй — пищевой контур. Посуда, утварь, которая будет контактировать с тестом.

— Ты иди, Дашка, иди наверх, постояльца и завтра потчевать надо, — заявила мне тетка. — А мы тут сами управимся. Я в печку дров подкину тихонько да квашню пока пропарю. Посуду переберу: что еще годное, а что совсем никуда. А как девки листы железные отчистят, я их маслицем промажу да в печь. Всем работы хватит. А ты ступай давай.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — козырнула я.

Нюрка хихикнула. Тетка погрозила мне кулаком.

— Много воли взяла, я погляжу.

Но голос у нее был довольный.

Браться за что-то серьезное, пока постоялец ужинает, не хотелось. Только разгонюсь, и надо будет все бросать и идти забирать у него посуду. Мыть в этот раз придется самой, девчонкам и без меня мытья хватит. Займусь прописями, пожалуй. Ярмарка ярмаркой, а домашку делать надо.

Неграмотный — тот же слепой, писали на плакатах первых советских лет. Но только сейчас, на собственной шкуре, я по-настоящему почувствовала, как это верно.

Каждая бумажка, которую я не могу прочитать сама, это деньги. За прошение заплати писарю. За прочтение ответа — заплати грамотею. За договор — заплати тому, кто растолкует, не надули ли тебя. И ведь надуют, если поймут, что сама не разумеешь.