Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья — его бумагу и перья, между прочим — и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.

Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.

Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.

Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.

Перо — тонкое и скользкое — норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина — я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.

Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова — мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.

Прозвонил колокольчик — можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.

Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.

— Благодарю. Ужин был весьма достойный.

Да от него это почти ода.

— Благодарю. — Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.

— Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.

— Я рада, что вам понравилось.

Он перелистнул страницы журнала.

— У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар — тевтонец, по слухам, — бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.

И что, спрашивается, ему ответить?

— Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.

— Я заметил, — кивнул Громов.

— Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго — кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.

— На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? — поинтересовался он.

Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.

— Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.

— Я его понимаю, — кивнул Громов. — И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.

Ах ты зараза!

Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:

— Так, стало быть, лангедойльский повар?

— Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.

— Записи?

Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.

— Можно и так сказать. Вот здесь. — Я постучала пальцем себе по виску.

Громов кивнул. Закрыл журнал.

— Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.

— Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.

Кому доброй, а у кого еще работы полно.