...и что всё это происходило, когда я проживала самый сложный период в жизни.

- Вер, ты так и будешь молчать?

Открываю глаза, отворачиваюсь к окну.

Я не отвечаю. Просто смотрю в стекло. Оказывается, уже начало смеркаться...

Он стоит еще минуты две-три, то ли изображая, то ли на самом деле излучая молчаливую поддержку, и, протяжно выдохнув, выходит в коридор – подписывать бумаги.

В палату заходит врач. В руках – карта. Очевидно – моя.

- Ну что, Вера Николаевна, сейчас купируем синдром отмены, стабилизируем давление... – Он щелкает ручкой, ставит в карте размашистую подпись. – Ваш супруг уверил, что вы продолжите лечение дома. Как прокапаем, можете одеваться, сразу вас выпишем.

Шагает к выходу.

Сердце снова начинает трепыхаться в панике. Нет. Только не это. Он собирается уйти!

А я не собираюсь упускать единственный шанс.

- Подождите, – мой голос всё так же звучит хрипло, но я вкладываю в него всю остаточную силу. – Пожалуйста.

Потому что даже в таком состоянии я понимаю, что не хочу этого.

Он оборачивается, брови удивленно ползут вверх.

- У меня… – Я делаю прерывистый вдох, поднимаю руку – и она предательски, мелко дрожит. Очень вовремя. – Я все еще чувствую себя ужасно. Я не хочу сейчас ехать домой. Мне страшно.

Я смотрю на него с неподдельным, животным страхом. Я ведь на самом деле не лгу. Я просто озвучиваю правду о теле и скрываю правду о душе.

О предательстве, с которым придется остаться один на один там, дома.

- Показаний оставлять вас нет, – произносит нахмуренно, но с сомнением. Он смотрит на мои дрожащие руки. Видит мое мертвенно-бледное лицо. Я – просто образец пациента, нуждающегося в помощи.

- Пожалуйста... – говорю я тише, почти шепотом, с трудом собирая слова в предложения. – Вы брали расширенный анализ? Может, стоит дождаться всех результатов? Проверить… Я не знаю… Гормоны? Щитовидку? Чтобы быть уверенными, что это не что-то серьезное? Я умоляю.

4.2

Я бросаю эти термины наугад.

Не знаю, откуда вообще берутся силы мыслить рационально, трезво, несмотря на моё состояние. Но впервые за долгое время я будто вижу ситуацию объемной, со всех сторон.

Непривычно.

Но я отчаянно цепляюсь за это забытое чувство – рассуждать здраво и стратегически, как когда-то давно, в прошлой жизни.

Он задумывается, перелистывает мою карту.

- Ну, если вы себя так плохо чувствуете... – вижу, как он колеблется. Понятно, что ему не хочется лишней работы, но и отпускать больную пациентку, которая снова, вероятно, рухнет в обморок, тоже не может. – Ладно. Остаемся на денек. Посмотрим анализы.

Делает новую пометку в карте и уходит. Я облегченно откидываю голову назад, сжимая ладони в кулак, чтобы как-то унять дрожь. Пытаюсь дышать ровнее, спокойнее.

По иронии судьбы слабость сейчас – мое единственное оружие.

У меня будет целая ночь наедине с самой собой, чтобы подумать. Чтобы найти в себе силы столкнуться в новой реальностью. Чтобы вспомнить, кем я была до того, стать бледной, невменяемой тенью.

И понять, как жить дальше.

Через некоторое время Дима возвращается, сообщает мне о решении врача оставить на ночь. Ждет какой-то реакции – объяснений, оправданий, – но снова уходит ни с чем.

Я лежу, уставившись в потолок.

Тишина палаты обманчива. За ней скрывается гулкий звон в ушах и стук собственного сердца, который отдается в висках и мешает думать.

Но думать мне необходимо. Вопросов в голове не меньше, чем капель во флаконе физраствора. Перевожу взгляд на него – и продолжаю считать капли. Они падают с безмятежной, механической регулярностью.

Когда это началось?

Как я этого не замечала?

Одно я понимаю отчетливо: как бы больно мне сейчас не было, это лучше прежнего оцепенения. Это доказательство того, что я еще остаюсь живой. Что моя жизнь продолжается, и мне надо с этим считаться.

«Ты так себя доведешь!»

Надо что-то с ней делать...

Дверь в палату скрипит. На пороге появляется медсестра из смотрового кабинета. Подходит к моей кровати. Я машинально пытаюсь приподняться.

- Не дергайся, милая. Катетер вырвешь. – Она подходит к моей кровати, проверяет капельницу и начинает наматывать манжету тонометра вокруг свободного от иглы плеча. – Ну как ты? Полегче?

Читаю на бейдже её имя – Елена Викторовна. Она довольно молода. Возможно, моя ровесница. Взгляд строгий, суровый – диссонирует с мягким, заботливым голосом, ласкающим слух. Качает в манжету воздух, пристально вглядываясь в цифры на циферблате прибора.

- Как будто меня переехал асфальтовый каток, – выдыхаю я, когда она заканчивает измерять давление. Это чистая правда.

- После таких встрясок так и бывает, – она ухмыляется и записывает в журнал показания тонометра. – Отлежись. Сон – лучшее лекарство.

- Спасибо.