Пришло время для перестановки!

– Значит, развод!

Кто сказал, что в шестьдесят жизнь заканчивается?

Нет, милый, она только начинается!

Особенно когда на тебя так смотрит вон тот красавец с танцпола.

___________________________________________________

История выложена ПОЛНОСТЬЮ и уже ждет вас по ссылочке

6.2

Долге время я ненавидел его.

Особняк Федотовых.

Ненавидел эти высокие, звенящие тишиной потолки, мягкие ковры под ногами, портреты чужих, важных людей на стенах, которые смотрели на меня свысока. Я боялся дышать, боялся сделать лишний шаг, боялся сломать какую-нибудь хрупкую, но обязательно редкую, антикварную безделушку, которая стоила больше, чем вся наша старая квартира.

Мама пыталась наладить быт. Она суетилась на чужой кухне, готовя наши обычные котлеты в необычной обстановке.

Она заставляла меня говорить «здравствуйте» Олегу Анатольевичу, который поначалу появлялся чуть ли не каждый день с какими-то бумагами и смотрел на нас с мамой так, будто мы были экспонатами в зоопарке – интересно, но не совсем по-человечески.

А Вера...

Вера стала тенью. Она не плакала. Не смеялась. Молча бродила по дому, как призрак, обнимая тряпичную куклу. Цеплялась за неё так, словно это было единственное, что ей оставили от прошлой жизни.

Она забивалась в самый дальний угол библиотеки, уставленной книгами ее родителей, и могла сидеть там часами, не шевелясь.

И сидела.

А мама всё время пыталась её расшевелить.

- Мама, она же не хочет нас тут, давай вернемся домой. – не унимался я, совершенно не понимая тогда, как ей было больно от моего сопротивления изменениям.

Она говорила мне: «Мить, она как сестренка тебе теперь. Будь к ней добр».

А я не хотел сестренку.

Я хотел, чтобы все стало как раньше. Чтобы мы жили в своей однушке, где пахло мамиными пирожками, а не деньгами.

Чтобы мама снова вечерами была рядом со мной, спрашивая, как прошел мой день, смотрела на меня, а не на эту вечно грустную девочку, которая даже не замечала, что мы из-за нее все бросили.

Мы её от приюта спасли! А она даже спасибо не говорила.

Однажды я не выдержал. Я вломился в библиотеку. Она сидела на подоконнике, ноги согнуты в коленках – и смотрела в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Была зима.

И я даже подумал, что она точно ненормальная – сидеть и смотреть на снег, когда можно поиграть в снежки там, за стеклом.

«Эй, ты, мелкая! – крикнул я. – Достала уже! Из-за тебя мы здесь, как в музее, живем! Из-за тебя мама все время плачет!»

Она медленно повернула ко мне голову. Ее глаза были пустыми, как два серых озерца. А я помнил, что они были голубыми. Раньше - на старых фотках, что мама показывала, где ей годика три. И внезапно эта мысль и её взгляд заставили меня замолкнуть.

Мне стало жутко стыдно.

«Мне не нужна была твоя мама, – тихо сказала она. – Я свою любила».

И в тот момент накрыло волной стыда и осознания: для неё мы были не спасителями, а навязанным приложением к ее горю. Двумя людьми из другого мира, которых приставили к ней сиделками, потому что не нашлось никого лучше.

Мы с ней оба были пленниками её горя.

И я сейчас взял и вылил на неё абсолютно незаслуженные обвинения.

«Прости, – промямлил я тогда. Переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то исправить свою ошибку. – Вер, ну что сделать, чтобы ты наконец улыбнулась? Ну смотри, у меня же папы, например, нет. И не было никогда. Но я же улыбаюсь? Смотри!»

И попытался изобразить на лице улыбку.

Её брови дрогнули.

«Как это – не было никогда?»

«Ну так. Мама говорит – космонавтом был. Но я же не дурак какой-то – верить в такую сказку. Не нужны мы были с мамой ему, бросил. А у тебя вот был папа! Да, сейчас нет. Но был же! Хороший был?»

Кивнула.

«Оч-чень!»

«А мама?»

«Самая лучшая!»

«И у меня... Вер, я думаю, им тоже сейчас грустно, что ты такая стала. Улыбнись уже, ну».

«Мне не улыбается, Дим. Я очень по ним скучаю. Я маму хочу...»

«Хочешь?.. – задумался, а потом озаренно вскрикнул: – Хочешь, мою маму называй мамой!»

Именно с этого дня что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно. Я перестал видеть в ней избалованную принцессу и начал видеть просто девочку. Такую же одинокую, как и я, только ее одиночество было громче и страшнее.

Я стал ее дразнить. Не зло, а по-братски. Вытаскивал из библиотеки, тащил во двор, лепил первые снежки и бросал в нее, пока она не начинала визжать и не пыталась увернуться. Сначала она сопротивлялась, но потом в ее глазах загорались крошечные искорки азарта.

Вера включалась в игру – и тогда маме приходилось загонять нас домой, чтобы мы не замерзли в этом снежном бою не на жизнь, а насмерть.

Мы сидели рядом, обмотанные в пушистые пледы и пили горячий чай с малиной, пока мама выговаривала нам за безответственность..