Да. Заботливая. Она думает обо всем. О моих родных. О моем душевном состоянии. О чистоте моего дома. Она юдержит на своих плечах мой разрушающийся мир, пока я не могу.

Чувство вины снова расползается по телу, концентрируясь тупой, уже привычной болью в солнечном сплетении. Я обуза. Для мужа, для дочери и даже для своего психотерапевта, которой приходится нанимать мне уборщицу. Тут же отмахиваюсь: Вита не мой врач, она моя подруга. Я бы поступила так же, если бы...

- Мамуль, я дома. – слышится вдруг из прихожей. Пока выхожу из кухни, Света уже летит вверх по лестнице на второй этаж, так что я вижу лишь её светлые локоны и серый рюкзак, висящий на сгибе локтя.

Иду следом.

- Зайка, а где был рюкзак? – спрашиваю в спину.

В школе оставила, представляешь, – тараторит дочь, залетает в комнату, поворачивается ко мне и, придерживая дверь, виновато пожимает плечами.

Бывает...

Смотрю на Свету и понимаю, как я по ней соскучилась.

- Внимательнее в следующий раз, – тянусь рукой к её щеке, но не успеваю – она разворачивается, дверь захлопывается, неприятно стукнув мне по костяшкам. По кисти волной расползается боль.

Я стою перед закрытой дверью комнаты дочери, потирая ушибленные пальцы. Я не стучу, не хочу нарушать ее границы.

Ее мир кажется сейчас единственным чистым и незапятнанным болью – хочу, чтобы так и оставалось.

На подкорке понимаю, что атмосфера в доме нездоровая, но мне не хватает ни сил, ни воли что-то с этим делать. Какая-то полнейшая апатия накрыла меня и не отпускает, как бы я этого не хотела.

Да, это жизнь.

Да, люди болеют.

Даже самые любимые люди, без которых сложно представить эту жизнь. И на этот раз у нас было достаточно времени, чтобы принять неизбежность необратимой потери. Но боль от этого не меньше. Горе от этого не меньше. Скорбь, черт бы её побрал, от этого не меньше!

И с этими мыслями я пытаюсь примириться.

Тошно от самой себя. Нельзя так.

Знаю, как нужно.

А как добиться этого – не знаю.

2.2

Спускаюсь на кухню, чтобы перекусить. Рассматриваю содержимое пакетов с едой. Всё утонченное, деликатное, как и сама Виолетта. Всё подписано: обед, ужин, перекус. Все сбалансировано.

И всё какое-то бездушное.

Не хочу.

Вспоминаю, как мама учила меня готовить. Как мы с Димой летели на запах, забывая об играх, чтобы поскорее начать уплетать мамины тефтели с воздушным картофельным пюре на сливках.

Память накрывает с такой силой, что я прислоняюсь к холодной дверце холодильника, чтобы удержаться на ногах. Я снова маленькая, стою на табуретке на маминой кухне. Она направляет мои руки, учит месить фарш с луком и хлебом. «Главное – любовь, Верунь. Без этого любое блюдо – безвкусное».

Наверное, именно этого мне не хватает во всех этих идеальных контейнерах.

Достаю сотейник, кастрюли, включаю плиту. Звук шипящего масла кажется самым громким и живым звуком в этом доме за последние месяцы.

Я размораживаю, мешаю фарш, чищу и нарезаю лук, картошку. Делаю все неторопливо, как в замедленной съемке. Но я делаю это сама. И в этот момент я будто снова чувствую себя живой. Той, что была раньше. Веселой, активной, деятельной.

Света забегает и тут же замирает на пороге кухни, замечая меня у плиты. Ее глаза округляются от изумления.

- О! А что это? Мы что, сами готовим? – в ее голосе мелькает неподдельное, почти детское удивление. – А что, Вита сегодня ничего не прислала?

Простой, казалось бы, вопрос комом застревает в горле. Видимо, для дочки стало нормой, что о нас заботится кто-то другой.

- Прислала, – тихо говорю я, накрывая крышкой сотейник. – Но я захотела сегодня приготовить ужин сама.

Света пожимает плечами и уносится к себе, снова уткнувшись в телефон. Ее интерес иссяк так же быстро, как и появился.

Чуть позже приходит Дима.

- Вер? Я дома! – раздается из прихожей его голос.

Лязг ключей.

Приглушенный стук дверцы обувницы.

Замираю, прислушиваясь к знакомым звукам...

- Ух, а что это так пахнет? – он заходит на кухню, снимая на ходу пиджак. Подходит сзади, осторожно обнимает меня за талию и заглядывает в сковородку. – Тефтели? Вер, как давно мы их не ели, да?

Мое сердце на секунду замирает от ощущения дежавю и от крошечной искры нормальности этого момента. Поворачиваюсь к нему, впервые за долгое время не думая ни о чем тревожном – просто смотрю ему в глаза.

Молчу, боясь спугнуть этот морок.

Он целует меня в висок, и я уже собираюсь спросить, как прошла его пресс-конференция, но его следующая фраза падает на меня бетонной плитой:

- Зачем же ты напрягалась, Вер? Вита же обо всем позаботилась. Ты должна силы беречь.

Его лицо смягчено усталой улыбкой.

Его голос полон искренней заботы. И он, кажется, не замечает, что его слова прозвучали, как приговор.