- А этот красавец, что привез тебя – случайно не тот самый Дмитрий Соколов? – спрашивает как бы между прочим.

- Тот самый, – поджимаю губы.

Её взгляд меняется. Становится чуть более пристальным. Она нависает надо мной, поправляя одеяло.

- Муж, значит.

Я уже привыкла к тому, что его узнают везде, где бы он не появлялся. И не просто привыкла – гордилась неимоверно. Мой муж – ведущий новостей на федеральном телеканале, ежедневно в прайм-тайм его лицо появляется на миллионах экранов страны.

Конечно, горжусь...

А он гордится тем, что всего добился сам.

- Муж...

- А хоронили вы кого?

- Маму.

- Мои соболезнования, милая. Тяжело терять родителей.

Да, тяжело. Особенно когда это не в первый раз.

- Я хочу поспать, – говорю, чтобы закончить разговор.

Сверлит меня своим пристальным взглядом.

- Изменяет?

- Что?

- Муж, говорю. – цыкает, качая головой. – Изменяет?

Хочу возмутиться, но вместо этого неожиданно спрашиваю:

- Как вы это поняли?

Она машинально проводит рукой по синему матрасу и садится у подножья свободной кровати.

- Глаза выдают. У нас у всех они одинаковые. Разочарование в них. Опустошение. Обида. Тебе хоть есть, с кем поговорить?

- Нет... – признаюсь, как есть.

- Я сейчас, – встает с места, несется к двери. – Я мигом.

Возвращается через минут десять. В руках – какой-то буклет.

- На, держи. – сует мне в свободную от катетера руку. На буклете – силуэт женского профиля превращается в слово «Вместе в Петербурге». – Там номер внизу – анонимная служба психологической помощи. Ручаюсь за них.

Будто обжигаюсь.

Отшвыриваю буклет – тот падает на пол с тихим шуршанием.

- Я не нуждаюсь в помощи психологов, – цежу раздраженно.

Не хочу ничего знать о психологах, психотерапевтах и прочих. Хватит с меня.

Медсестра, конечно же, по-своему трактует мою реакцию.

Она встает, поправляет халат.

Поднимает листовку и кладет на прикроватную тумбу.

- Решай сама. Можешь выбросить. Можешь оставить. – Она подходит к двери и оборачивается. – Я просто помочь хочу. А то лечишь тут, выписываешь вас таких сломанных, молчаливых и гордых, с улучшением. А потом вы возвращаетесь с более серьезными диагнозами.

- А вам какая разница?! – раздраженно. – Это не ваша забота.

Она тяжело вздыхает.

- Не моя, да. Просто помочь хотела.

- Я не нуждаюсь в помощи.

- Как скажешь, милая. Только руку не дергай – катетер... – и выходит из палаты.

Глава 5

Дверь захлопывается за мной с таким грохотом, что настенные часы над обувницей испуганно перекашиваются. Замираю в прихожей, пытаясь перевести дух.

Получается плохо – никак.

Никак, черт побери, не могу забыть тот тихий ужас, который устроила Вера.

На поминках! При всех! Я столько лет выстраиваю свою репутацию, свой имидж семьянина, у которого в жизни все идеально. А она одним своим срывом все это рушит.

А потом добивает молчанием в палате...

С силой швыряю ключи на полку. Они, жалобно звякнув, скатываются на мраморный пол прихожей. Даже не наклоняюсь, чтобы поднять – плевать на них сейчас.

Есть дело важнее.

Сквозь широкий сводчатый проем видно гостиную – там все еще сидят несколько самых близких. Затихли, испуганно смотря на меня, как на тигра в клетке.

И среди них Катя. Кузина, которая, как настоящая заноза в заднице, с самого детства сует свой нос не в свои дела. Она сидит на краешке кресла, сжав в руках смятый платок, и огромными глазами смотрит в мою сторону.

Вита подходит, смотрит мягко. Шепчет тихо:

- Я поднимусь к Свете.

Киваю.

Уходит.

- Всем спасибо, – цежу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно напоминает скрежет железа. – Поминки окончены. Прошу всех разойтись. Катя, кроме тебя.

Суета. Быстрые фразы на прощание: еще раз прими соболезнования, держись, звони, если что... Дежурно. Разочарованно. Как будто они ждали продолжения шоу, а я им помешал. Но правила приличия не позволяют им вести себя иначе.

Спокойно жду, пока последний гость, шаркая ногами, не покинет дом. Дверь закрывается. Тишина. В гостиной остаемся только мы с Катей.

- Ну что, Катерина? – поворачиваюсь к ней медленно, как хищник.

Она поднимает на меня испуганные, заплаканные глаза.

- Не кричи на меня, – пищит мерзкой крысой.

- О, нет. Это я еще не кричу. Ну? Я тебя слушаю.

- Дима, я честно... Я не знаю, что на нее нашло... Я просто...

- Ты просто что? – не даю ей договорить.

Подхожу к ней, встаю так, чтобы заслонить собой весь свет.

Наклоняюсь ниже, упираясь руками в подлокотники кресла по бокам от нее, загораживая любой путь к отступлению:

- О чем вы там так оживленно беседовали, а? Шептались, как две сплетницы у подъезда? Что ты ей такого нашептала, что она, как умалишенная, бросилась в снег?