Ричард чуть не поскользнулся, но откуда-то протянулась чья-то рука и поддержала его. Это лицо ему было знакомо, но все, что он смог выдавить из себя, было: — Благодарю!

Матрос пригнулся, чтобы уклониться от еще одной порции брызг и пены, и ухмыльнулся:

— Сделайте то же самое для меня! — Улыбка стала еще шире. — Сэр!

Небо за вантами и брезентом парусов становилось более ясным, качка оставалась, но понемногу уменьшалась. Люди делали перерыв, чтобы передохнуть, переглянуться с товарищем, на их лицах читалась смесь облегчения и гордости за проделанную работу. За кормой мыс исчезал из виду и терял свою угрозу. По крайней мере, в этот раз.

Болито ухватился за бакштаг и глубоко вздохнул.

Впереди, за натянутыми кливером и стакселями виднелось открытое пространство — Канал[13]. Он почувствовал, как Дансер встал рядом, положив руку ему на плечо.

Вчерашний день казался таким далеким. Они почувствовали себя свободными.

Глава 5. Зависть 

БОЛИТО ВЫБРАЛСЯ ЧЕРЕЗ главный люк и, ухватившись за леерную стойку, подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Ночь была непроглядно черной, воздух и брызги обжигали щеки, прогоняя все мысли о сне. И что самое странное, он все еще не спал. Было двадцать ноль-ноль, и прошло целых восемь часов с тех пор, как «Забияка» снялась с якоря и направилась на юг, в пролив Ла-Манш. Волнение и растерянность, вызванные поиском незнакомых снастей и привыканием к поведению шхуны при резком северо-западном ветре, перешли в образцовый порядок и целеустремленность.

Они были разделены на две вахты, четыре часа на вахте, четыре часа отдыха. Собачьи вахты[14] давали короткую передышку, чтобы подкрепиться горячей пищей и глотнуть рома. Все это помогало.

Верлинг как раз передавал вахту, и его высокая фигура едва виднелась на фоне полоски пены за подветренным фальшбортом.

— Курс зюйд-ост-тен-зюйд, мистер Эгмонт. Гаф-топсели работают надежно, судно хорошо держится на курсе. — Небольшая пауза, и Болито представил, как он пристально смотрит на младшего лейтенанта, чтобы убедиться, что тому все понятно. — Вызывайте меня немедленно, если усилится волнение, или произойдет что-нибудь такое, о чем я должен знать.

Болито подошел поближе к штурвалу. Он увидел босые ноги одного из двух рулевых, бледные на фоне мокрых досок. Во время первой собачьей вахты он видел, как тот же самый матрос дышал на свои пальцы, чтобы согреть их, но теперь он стоял босиком и не выказывал никакого дискомфорта. Должно быть, подошвы у него были задубевшими.

За штурвалом промелькнула еще одна тень, и он увидел лицо, на которое упал отсвет от компаса: Эндрю Сьюэлл, новый мичман. Они почти не разговаривали с тех пор, как поднялись на борт шхуны; Эгмонт позаботился об этом. Капитан Конвей сказал, что ему пятнадцать лет, но выглядел он моложе. Нервный, застенчивый, а возможно, и то и другое вместе, он был молодым человеком с приятным лицом, светлой кожей и карими глазами, с короткой улыбкой, которая, однако, редко появлялась. Он помог Болито составить карточки судового расписания в точности так, как требовал Верлинг. Именно тогда, при слабом освещении кают-компании, Болито увидел руки Сьюэлла, покрытые шрамами, ссадинами и сильными ушибами. Видимо, он так и не смог приспособиться к повседневности морской службы. Наиболее вероятным объяснением казалось сознательное третирование; это было нередким даже в нынешнем флоте. Он вспомнил очевидную заботу капитана о нем; возможно, не только в память о его покойном отце.

Болито импульсивно потянулся к нему и коснулся его локтя.

— Давай сюда, Эндрю! Здесь чуть более защищенное место! — Он почувствовал, что тот попытался отстраниться, и добавил: — Спокойно.

Сьюэлл расслабился:

— Меня только что снова травило, мистер...

— Дик будет нормально.

Он ждал, чувствуя опасение, сомнение. Сьюэлл здесь был не на своем месте. Возможно, я так же чувствовал себя, когда меня отправили в море на «Манксмене».

Он поднял глаза и увидел изящный изгиб огромного паруса над ними. Он казался бледно-голубым в свете луны, которая показалась между грядами быстро бегущих облаков. И море, вздымающееся и опускающееся, простиралось во все стороны от них. Оно казалось бесконечным, не имеющим предела.

Болито оттянул от шеи воротник грубой брезентовой куртки. Тот до крови натер ему кожу, но он этого не заметил.

Он сказал:

— Может показаться, что мы в середине Атлантики или какого-нибудь другого океана! И мы одни плывем в нем, только подумай об этом.

Сьюэлл спросил:

— Ты серьезно, Дик? — и, поколебавшись, добавил: — Как ты на самом деле это видишь?

— Полагаю, что да, серьезно. Я не могу объяснить...

Что-то заставило его остановиться, какое-то предчувствие, когда он заметил, что Сьюэлл слегка отодвинулся.