Он входит в меня одним длинным, медленным толчком, от которого у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя невозможным образом заполненной, растянутой вокруг него. Он замирает, давая мне время привыкнуть, но по его лицу видно, каких усилий ему стоит не двигаться.

— Ты такая тугая, — стонет он. — Такая горячая, малышка.

Я осторожно двигаю бедрами, и он снова стонет, звук отзывается вибрацией в его груди. Потом он начинает двигаться, почти полностью выходя и снова входя, задавая ритм, от которого я задыхаюсь с каждым толчком.

Трение невыносимо прекрасно, его член попадает внутрь меня так, что за закрытыми веками вспыхивают звезды. Я впиваюсь ногтями в его плечи, двигаясь ему навстречу, мое тело быстро набирает обороты к новой вершине.

Он меняет положение, чуть изменяя угол, и я вскрикиваю — удовольствие закручивается спиралью, нарастает, пока я снова не дрожу на грани.

— Кончи для меня, Эди, — приказывает он, когда его рука скользит между нами и задевает клитор. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене.

Одних этих слов было бы достаточно. Меня накрывает мощно, я сжимаюсь вокруг него. Спустя мгновение он следует за мной, глубоко внутри, разрядка пульсирует, пока он рычит мое имя мне в шею.

Мы падаем вместе, тяжело дыша, мокрая от пота кожа прижимается к коже. Долгое мгновение есть только звук нашего дыхания и далекая музыка из бального зала внизу.

Реальность должна была обрушиться прямо сейчас. Я должна вспомнить все причины, по которым это ужасная идея — Анна с дневниками, колкие замечания Фенеллы, пропасть между его миром и моим. Я должна просчитывать путь отхода, как он сделал той ночью в Манхэттене.

Но когда он переворачивается, увлекая меня за собой, и я оказываюсь прижатой к его груди, я могу думать лишь об одном: впервые за много месяцев мне кажется, что я именно там, где должна быть.

32 Рори

Она идеально прижимается ко мне, ее волосы разметались по подушке, словно пламя. Я веду пальцем по изгибу ее плеча и смотрю, как под прикосновением проступает гусиная кожа. Она шевелится, но не просыпается, дышит глубоко и ровно.

Огонь почти догорел — остались одни угли, заливающие комнату мягким светом. Снаружи слышно, как последние гости с бала расходятся по спальням. Сквозь приоткрытое окно долетают обрывки смеха и разговоров.

Я должен быть доволен. Я снова был с ней, и это оказалось таким же одурманивающим, как в прошлый раз. Даже сильнее, потому что теперь я знаю ее. Не только ее тело, но и острый ум, чувство юмора. Ее доброту и умение видеть людей такими, какие они есть.

Но вместо удовлетворения я чувствую тянущую боль — опасно близкую к тоске, а этого я позволить себе не могу.

Во сне она тихо вздыхает, ее ладонь сворачивается у меня на груди, словно она заявляет права. Я накрываю ее руку своей и смотрю на ее спящее лицо. На эту женщину, которая не боится мне перечить, которая не отступила, когда я был особенно властным. Каким-то образом она видит это место не как ношу, а как нечто волшебное.

А я едва не оттолкнул ее своей подозрительностью и гордыней. Большую часть жизни я защищался от разочарований — от отца, от поместья, от бремени ответственности, которого никогда не хотел, но не мог избежать. Я рано научился ждать худшего, готовиться к предательству. Так жить изматывает.

Но Эди словно не знает этой осторожности. Она бросается в жизнь с головой — в истории, в приключения. Она вдохнула жизнь в это место, пока писала его историю.

И даже когда в ее глазах я был всего лишь барменом, она отдалась мне без оговорок.

Я вспоминаю ее лицо в тот момент, когда язвительное замечание Фенеллы достигло цели. Вспышка боли мелькнула и тут же исчезла — слишком быстро, но не достаточно. Я так зациклился на собственных страхах, что не заметил очевидного: у Эди причин быть настороже не меньше, чем у меня. А может, и больше.

Ей пришлось бороться за каждую кроху признания в мире, который мне поднес все на серебряном блюде — заслуживал я этого или нет.

Яд отца, годами капающий мне в ухо, сомнение, тенью сопровождающее все, что я делал с тех пор. Любое достижение отравлено шепотом, пока я пытаюсь восстановить наследие, которое, возможно, и не мое.

И все же, несмотря на все мои защитные стены, я впустил Эди. Позволил ей копаться в семейных архивах, читать дневники отца с их обличающими тайнами и мелочной жестокостью. Хуже всего — я позволил себе нуждаться в ней, в этой красивой, блестящей женщине, которая каким-то образом видит лучшее в этом рассыпающемся осколке истории.

Меня должно бы пугать, как близко она подошла к тому, чтобы прорваться сквозь возведенные мной стены. Но вместо этого я чувствую нечто почти похожее на… облегчение.