Где-то появляются шаги на служебных лестницах, о существовании которых я даже не знала. Возникают цветочные композиции, в подсобках за утренней кухней выстраиваются ведра со срезанными стеблями из оранжереи и кухонного сада. Джейни носится с айпадом и планшетом, с выражением лица где-то между полевым командиром и старостой школы. Проходя мимо, она улыбается мне. В каждой комнате — люди или работа: гладят салфетки, полируют люстры, а Том, младший садовник, на обеденном перерыве настраивает волынку в кухонном саду.

От этого я чувствую себя… странно лишней. Не специально. Кейт говорит, что перед балом всегда так — сплошной хаос, и есть особое напряжение оттого, что это первый бал под руководством Рори. Он как грозовая туча на горизонте — я его не видела, но ощущала. Все по-прежнему вежливы и дружелюбны, но есть разница между тем, чтобы тебя терпели, и тем, чтобы ты был частью чего-то. Я всю жизнь прожила в этом промежутке. Наверное, поэтому так остро его чувствую.

Я должна работать. Я и работаю. Сижу на подоконнике в библиотеке с ноутбуком и расшифровываю заметки покойного герцога с его уже знакомым почерком, пытаясь превратить наспех нацарапанные воспоминания во что-то прочное, что переживет поколения. И параллельно пытаюсь осознать, как мне иметь дело с тем фактом, что я заношу в архивы неопровержимую правду: он был ответственен за продуманный и расчетливый захват земли у фермеров, чьи участки окружали поместье, платил им меньше положенного и лишал их свободы выбора, чтобы потом сдавать ту же землю им же в аренду.

В этом человеке нет ничего, что мне нравилось бы. Я сверлю взглядом паучьи строчки его записей, словно в них заключена сама его сущность.

— Вот ты где, — говорит Анна таким тоном, будто мне пять лет и я потерялась в детском саду. — Я тебя везде ищу.

Я оглядываю библиотеку.

— Я работаю.

— Да, я вижу, — она смотрит на меня знакомым умоляющим взглядом. — У тебя нет жидкости для снятия лака?

Я захлопываю дневник герцога и тихо вздыхаю. Я уже знаю, к чему это идет.

— Нет.

Я знаю Анну пятнадцать лет. Последние два года я снимаю у нее комнату. И все это время у меня аллергия на лак для ногтей.

— Вот это раздражает, — она вытягивает шею, заглядывая мне через плечо, наблюдая, как Грегор принимает доставку продуктов. — У кого-нибудь да должна быть.

Я закрываю ноутбук, прежде чем она успевает увидеть, что я пишу. Если она прочтет хотя бы страницу, моему соглашению о неразглашении конец. Как и моей карьере.

Анна шевелит пальцами и смотрит на них с отвращением.

— И, полагаю, шансы найти маникюрный салон в этой дыре стремятся к нулю?

— Равны нулю, — я смотрю на свои некрашеные ногти.

— Ты не можешь спросить у кого-нибудь из своих новых приятелей, не одолжат ли?

Я вспоминаю загнанное лицо Джейни, мелькнувшее у меня перед глазами, когда я видела, как она несется вверх по лестнице, и Кейт — практичную и прямолинейную, которая, скорее всего, просто рассмеялась бы мне в лицо.

Я встаю и прижимаю ноутбук к боку.

— В деревенском магазине точно есть.

Анна складывает руки и довольно улыбается.

— Дай минутку, я закину вещи к себе.

— О, тебе не нужно идти со мной, — добавляет она. — Я как раз хотела поплавать.

То, что я хочу сказать, и то, что я говорю на самом деле, — совершенно разные вещи.

— Конечно.

— Ты прелесть. Нет смысла нам обеим тащиться туда и обратно. Тебе все равно полезно отвлечься от книг.

Я вообще-то собиралась прогуляться к лодочному домику.

— Ладно, я только занесу это наверх.

— О, давай я отнесу.

— Нет, — я инстинктивно прижимаю ноутбук. Последнее, что мне нужно, — это чтобы Анна запустила в него свои лапы. — Мне все равно нужно взять ключи со стола.

— Спасибо, дорогая, — говорит Анна, растекаясь по кушетке у камина, будто так и родилась.

Снаружи с озера поднимается ветер, и небо будто опустилось ниже — тучи сгущаются над соснами, тяжелые от обещания дождя. Стены замка меняются вместе с погодой, словно гигантский песчаниковый барометр. На прошлой неделе он светился теплым золотом в весеннем солнце. Сегодня — серый и тусклый, несмотря на кипящую внутри деятельность.

Деревня, наоборот, будто оживает. Я паркуюсь у края гавани и иду к магазину, по пути здороваясь с Флорой в кофейне и вдыхая уютные запахи корицы и ванили. В маленьком деревенском магазине женщина за прилавком поднимает взгляд и улыбается.

— Привет, милая. Что сегодня ищем?

— Мне нужна жидкость для снятия лака.

— Ох, ее всю разобрали. Все, наверное, прихорашиваются к балу. Как там подготовка в большом доме?

Поначалу это удивляло, но теперь я привыкла, что все чувствуют себя частью одной большой семьи.

— Очень шумно, — улыбаюсь я, доставая телефон, чтобы заплатить. — И много репетируют на волынке.

— О, обожаю волынки. Не могу дождаться танцев завтра вечером.

Все говорят о бале, будто это сказочная кульминация, но у меня есть чувство, что что-то сломается еще до того, как заиграет музыка.

Когда я возвращаюсь к дому, дождь хлещет по лобовому стеклу, а по дорожке от водостоков бегут тонкие ручьи. Я вбегаю внутрь, стряхивая воду с рук и откидывая мокрые пряди волос с лица. Хайлендский дождь — это что-то совершенно особенное.