Максим напрягся. Он был старше и, видимо, чуть умнее сестры. Он почувствовал: что-то не так. Этот костюм, этот тон, этот взгляд...

— Мам, что происходит? Вы с отцом поругались?

— Мы не поругались, Максим. Мы в процессе пересмотра условий нашего... сотрудничества.

Она обвела взглядом грязную кухню.

— И, кстати, о сотрудничестве. С сегодняшнего дня правила меняются. Я больше не кухарка, не уборщица и не спонсор ваших развлечений. Вам восемнадцать и двадцать один. Хотите есть? Готовьте. Хотите маникюр и Тай? Идите работать.

— Ты с ума сошла! — взвизгнула Оля. — Я папе позвоню!

— Звони, — Настя равнодушно пожала плечами. — Звони папе. Звони Вике. Звони в службу спасения. Банкомат закрыт на техобслуживание. Срок окончания работ — неизвестен.

Она развернулась на каблуках и вышла из кухни, оставив детей в полной растерянности. Впервые в жизни они столкнулись с тем, что мир не вращается вокруг их желаний.

Зайдя в спальню, Настя закрыла дверь на замок. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Сил не было. Слез тоже. Была только звенящая пустота и четкое понимание: она только что объявила войну не только мужу, но и собственным детям.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Дмитрия. Всего одно слово:

«Процесс запущен».

Настя сжала телефон в руке. Она поднялась с пола, подошла к зеркалу и поправила красную помаду.

— Процесс пошёл…

Глава 7 Детокс от иллюзий

Глава 7 Детокс от иллюзий

Адреналин — коварная штука. Сначала он дарит тебе ощущение всемогущества, заставляя чувствовать себя Суперженщиной, способной остановить поезд одним взглядом. А потом, когда битва заканчивается, он уходит, оставляя после себя дрожащие руки и черную дыру в груди.

Настя выехала со двора своего дома, но далеко уехать не смогла. Она припарковалась в первом попавшемся переулке, заглушила мотор и положила лоб на руль.

Слёзы хлынули не сразу. Сначала пришел скулеж — тихий, жалкий звук, вырывающийся из горла против воли. А потом её накрыло. Она рыдала громко, некрасиво, размазывая тушь и ненавистную алую помаду по лицу.

Она плакала не по Игорю. К черту Игоря. Она плакала по Оле, которая смотрела на неё как на кошелек с ножками. По Максиму, который даже не спросил, как у неё дела, а сразу потребовал денег. Она плакала по своим пятнадцати годам, которые она потратила на создание этого уютного семейного мирка, оказавшегося картонной декорацией.

Когда истерика немного отступила, оставив опухшие глаза и дикую головную боль, Настя достала телефон.

— Люба, — хрипло сказала она в трубку. — Я сейчас приеду. Мне нужно напиться.

— Жду в «Винном шкафу» на Патриках, — голос Любы был непривычно серьезным. — Я уже заказала бутылку твоего любимого рислинга и тарелку сыра.

Через сорок минут Настя входила в полутемный зал винного бара. Люба сидела в дальнем углу, яркая, как тропическая птица, в леопардовой блузке и массивных золотых серьгах. Увидев Настю — с потекшим макияжем, красными глазами и в дорогом костюме, который сейчас смотрелся на ней как чужой, — Люба молча встала и раскрыла объятия.

Настя уткнулась носом в её плечо, пахнущее терпкими духами, и снова всхлипнула.

— Всё, всё, моя хорошая, — шептала Люба, гладя её по спине, как маленькую. — Выплачь это дерьмо. Пусть вытекает. Лучше наружу, чем внутрь, а то морщины будут.

Они сели. Люба молча налила вино. Настя залпом выпила полбокала. Холодная жидкость немного остудила пожар внутри.

— Я отказала им в деньгах, Люб, — сказала Настя, глядя в бокал. — Детям. Сказала, что банкомат закрыт. Ты бы видела их лица... Как будто я у них почку вырезала без наркоза.

— Правильно сделала, — жестко отрезала Люба. — Давно пора. Ты вырастила двух бытовых инвалидов, Настасья. Уж прости за прямоту. Максиму двадцать один, а он не знает, откуда в холодильнике колбаса берется. Думает, она там сама растет.

— Я думала, я даю им лучшее. Заботу, комфорт... Чтобы у них было детство, которого не было у нас.

— Ты дала им не детство, а парник, — Люба отломила кусок сыра. — А в парниках, подруга, вырастают либо красивые орхидеи, либо плесень. Твои пока больше на плесень похожи. Но ничего, жизнь — лучший фунгицид. Поголодают — начнут шевелиться.

Настя грустно усмехнулась. Люба умела подбирать метафоры.

— Мне страшно, Люб. — призналась она. — Я сегодня заключила сделку с Волковым. С Дмитрием. Я сдала ему Игоря с потрохами. Я начинаю войну, в которой могу сгореть сама. А вдруг я не справлюсь? Вдруг Игорь окажется хитрее? Вдруг дети меня возненавидят окончательно?

Люба внимательно посмотрела на неё, подперев щеку рукой.

— Дети тебя не возненавидят. Они просто охренеют от реальности. Это полезно. А насчет Игоря... Настя, посмотри на меня.Ты помнишь, как ты разрулила наезд братков на ларьки Игоря в 2005-м? Ты тогда вышла к ним одна, с животом, и так их заболтала, что они уехали и еще извинились.

— Это было сто лет назад. Я тогда была другой.