— Это шутка. Я не умею танцевать, — прошептала я. Он был так близко, возвышаясь надо мной. Я должна была сказать ему, чтобы он отвалил, отстал от меня, но не могла. Я не хотела. Его аромат проникал в меня с каждым вдохом: бергамот, лаванда, дубовый мох. Это был пьянящий, вызывающий привыкание аромат. Желание уткнуться лицом в его грудь и целовать его челюсть было настолько сильным, что сбивало с ног и беспокоило меня. Он снова ухмыльнулся, когда, перекрестив мои запястья, развернул меня и притянул спиной к своей груди. Я почувствовала его горячее дыхание на своем ухе. Затем он уткнулся носом в мои волосы и вдохнул. Он чувствовал мой запах? Прежде, чем я успела что-то сказать, его грубый, покрытый белой и черной краской палец нежно провел по изгибу моей шеи. Мурашки пробежали по моей коже, когда тепло опустилось между моих бедер. Я снова задыхалась, но на этот раз от совершенно другого танца. Этот танец разогревал меня изнутри. Я откинула голову назад на его грудь и вздохнула.

— Это приятно.

Внезапно он закружил меня, отпустив одну руку. Когда я крутанулась назад, ожидая, что врежусь в него, меня встретил только воздух. Я обернулась, ища его, но его нигде не было. Осталось только мерцание голубого тумана. Пробравшись сквозь толпу, я пошла по главной дорожке. Кучки людей болтали и смеялись, некоторые смотрели в мою сторону, другие не замечали. Я обняла себя, пытаясь устоять перед надвигающимся поздним октябрьским холодом, бьющим по влажной коже. Запах партнера по танцам все еще витал в моих волосах. Не стесняясь выглядеть дурой, я поднесла прядь золотисто-каштановых волос к носу и глубоко вдохнула лавандовый, лесной и аромат кожи. Кем бы он ни был, его преследование меня раздражало, и я планировала встретиться с ним лицом к лицу, если он будет продолжать в том же духе. Но какая-то небольшая тоскующая часть меня надеялась, что он так и сделает. Может быть, он наблюдал за тем, как я пробиралась обратно к машине. Кожа на шее покрылась мурашками от обещания опасности или надежды, а может, и того, и другого. Этот танец... Скорее всего, он просто играл со мной. Для него это ничего не значило. Даже малой доли того, что для меня. Исполнить мое предсмертное желание... быть принятой в страну неудачников, танцевать, смеяться и исследовать — это было всем. Закончить ночь, прижавшись телом к загадочному и пьянящему мужчине в маске... Это было больше, о чем я когда-либо могла мечтать. Смерть всегда была у меня на уме. Смерть всегда была рядом. Но если бы только на эту ночь, я бы не возражала.

ГЛАВА 12

Эймс

ПОЧЕМУ КАДРЫ ВСЕГДА РАЗМЫТЫ?

«Это мой костюм. Я маньяк-убийца. Они выглядят так же, как и все остальные».

Уэнсдей Аддамс, Семейка Аддамс

Перемены были собственной формой амнезии. Они подкрадывались, как незаметный убийца, и усыпляли своих жертв ложной безопасностью. К лучшему или худшему, все развивалось, и мы все, в основном, принимали это. За свои годы я был свидетелем многих перемен. Я тоже изменился. Стал совсем другим. Но иногда прикосновение или звук могли выпустить стрелу воспоминаний. Что-то, что мой мозг давно забыл, но моя психика вспомнила. Было время, когда я считал, что секс должен быть только в браке, но давно отказался от этого убеждения. И понятие ожидания, и идея брака были невозможны для такого человека, как я. Поэтому я трахался то тут, то там. Почему бы и нет? Но сегодня, когда Блайт взяла меня за руку... когда ее мягкое тело прижалось к моему, и мы двигались вместе... Что-то зашевелилось в моей памяти. Давным-давно танцы были самой большой близостью, которую мы допускали без супружеских клятв. Они являлись страстью на виду у всех. Генеральная репетиция того, что, как мы надеялись, произойдет под хлопковыми простынями. А Блайт, мое Маленькое Привидение, имела вкус страха, печали и безнадежности. Когда я притянул ее к себе, этот вкус обжег мое горло, а рот наполнился слюной. Стало интересно, а ее пизда тоже имела вкус страха? Я хотел выяснить это. Сорвать этот чертовски сексуальный корсет с идеального тела. Я хотел провести своим настоящим языком по каждому изгибу, извилине и ямочке. Возможно, я искал бы другой вкус, кроме ужаса, скрывающегося где-то между ее складок. Может быть, то, что капало бы из нее, когда она хотела меня, имело бы совсем другой вкус. Какова бы она была на вкус, если бы не хотела меня? Я мог бы остаться с ней там на всю ночь. Держать ее в своих объятиях было гораздо приятнее, чем наблюдать издалека, как этот отвратительный Винсент, опьяненный кровью ублюдок, нацелился на нее.