Всегда рядом была стая, та самая стая, что теперь прячется отдельно. Всегда были дети стаи. Никогда не приходилось искать компанию – компания всегда была рядом. Конечно, Пятёрка осталась поблизости, но теперь она терпеть не могла проводить с ними время, и они больше не могли быть ей просто друзьями. Все считали её парой – если она проявляла тепло к одному, остальные – обиженно ворчали и огрызались. Драки, драки, драки – вот что значило уделять внимание им.

«Я хочу завести других друзей», – подумала она. Но никому не хотелось становиться её другом.

Стоя перед зеркалом шкафа в футболке, она поворачивалась из стороны в сторону. «Что со мной не так?» – недоумевала она.

Ей трудно было увидеть какую-либо проблему. Она была высокая и стройная, как мать, с пышной грудью, тонкой талией и узкими бёдрами, но достаточно округлыми, чтобы подчеркнуть женственность. Её кожа имела нежный золотистый оттенок, который сохранялся независимо от солнца, а каштановые волосы были густыми, длинными и непокорными.

Так, почему же девочки замолкали, едва она приближалась к ним в школе, и холодно отвечали на попытки завязать разговор короткими словами, прекращающими беседу? Была ли она слишком хорошенькой? Такое вообще возможно? Такова ли угроза, которую они видели? Она знала, что является красивой луп-гару – Пятёрка поднимала из-за неё вой, – но какой видят её обычные людские глаза?

Парни толкали друг друга локтями, проходя мимо неё; она замечала это краешком глаза. Они обращали на неё внимание. И она понимала, почему один-два парня краснели и лепетали, разговаривая с ней. Среди юношей всегда найдутся робкие, готовые умереть, если какая–нибудь девушка обратит на них внимание. Но где смелые парни?

Мужчины ли, женщины ли – не шли ей навстречу. Возможно, они видели лес в её глазах, тень ее шкуры? Не были ли ее зубы слишком остры? «Быть волком непросто», – думала она.

Она скучала по живописным склонам гор, где люди находились далеко, а стая была близка, и ей почти никогда не приходилось притворяться.

«Меня это не волнует», – думала она, кружась на месте. – «Мне не нужны люди. У меня всё равно остаётся стая, и скоро мы отправимся дальше».

Но все-таки ей было это важно, ведь сплоченность стаи распалась. Однако для людей она оставалась волчьего племени – луп-гару, – отчуждённой и нежеланной. «Но они полюбили бы меня, если бы узнали меня лучше»,– думала она. – «Просто они не знают меня».

Она плюхнулась на кровать и подняла ноги в воздух, восхищаясь гладкостью изгибов, удерживаясь руками за бедра, приподнимая туловище. Напрягаясь изо всех сил, вытягивала носки, тянула пальцы рук, мышцы приятно напряглись, почти так сладостно, как смена формы, переход в шерсть.

– Я сильная, – прошептала она. – Я могу мчаться всю ночь и поймать рассвет. Я могу пробить дыру в небе. – И она ударила ногой, подтверждая сказанное. Затем свернулась клубочком.

Она скучала по отцу – его советам, утешению. Зубы обнажились от знакомой боли.

Отсюда, где она лежала, ей была видна голая стена, которую она очистила от мебели, и фреска, начатая ею, чтобы отвлечься и сделать эту комнату своей.

Толстые резкие чёрные линии создавали изображение леса как дикого зверя, текстура поверх текстуры; нарисованная луна ярко сияла. Красный цвет прорезал тьму – глаза, кровь.

Волки-луп-гару пробегали по залитой лунным светом местности, погружённой в древнюю историю её народа. Рассказы говорили, что благодаря ритуалу, жертвоприношениям и таинствам они открывали души Лесному Богу, великому охотнику, принимающему облик волка. За проявленную преданность его супруга, Луна, подарила им способность быть больше, чем людьми. Теперь они могли сбросить шкуры убитых животных и вырастить собственные, отказаться от кремневых ножей и воспользоваться зубами. Потомки потомков их потомков всё ещё носили в себе зверя, и все подчинялись Луне.

В центре фрески находилось место, где она станет частью ночи, где побежит вместе со стаей предков. Но каждый раз, когда она брала кисть, она не могла продолжить. Она не видела себя там. Однажды ей приснился сон, повторявшийся снова и снова. Она окружена темнотой и не видит морд вокруг себя. Она бежит, бежит, пытаясь достичь открытой ночной территории, но огромные фигуры теснят её, плотно прижимаются кожей, жёсткая грубая шерсть трётся о кожу, сталкиваются с ней, толкают её. И она не может обрести собственную шкуру. Всё время это была их шерсть против её кожи, и она просыпалась в слезах.

Будто стремясь противостоять кошмарам, она увлеклась рисованием и создала десятки небольших картин и набросков стаи, известной ей с детства. Они выстроились вдоль гардероба и были сложены в пространстве между комодом и стеной. Эти рисунки помогали ей держаться за прошлое. Помогали избежать сумасшествия.

Учительница искусства считала её одной из тех панк-художников и восторгалась выразительностью экспрессионизма.