Может, я ударился головой. Наверное, так и есть. Сотрясение. Я просто все это воображаю. Это не может быть она.

Медленно, как ребенок, боящийся монстра за спиной, я поворачиваюсь.

Это она.

Увиденное бьет меня сильнее, чем грузовик с кирпичами. Грудь сжимается, будто кто-то обвязал меня веревкой и медленно затягивает ее. Внезапно становится трудно дышать. Легкие кричат, требуя воздуха.

Черт.

Боже, как бы я хотел просто выключить свет, убежать и спрятаться под одеялом, где монстры не смогут меня поймать. Или, в данном случае, реальность.

— Нет, — говорю я резко, дергая головой.

Дыши, Калеб. Но воздух жжет мои легкие. Кожа покалывает, как будто по ней ползают муравьи. Блядь.

Я знаю, кто она — Эмили Эндрюс.

Я знаю, что она ровно на семнадцать лет, три месяца и пять дней старше меня. Чего не помнил, так это того, что у нее такие же глаза, как у меня, такие же непослушные локоны, спадающие на плечи. Такая же родинка на указательном пальце.

Это женщина, у которой срывался голос, когда она пела «Twinkle Twinkle Little Star», чтобы уложить меня спать. У которой слегка морщились уголки глаз, когда она отправляла меня в детский сад, но которая, как только я исчезал из виду, поворачивалась, опускала голову и обнимала себя руками.

Женщина, чьи последние слова мне в холодное, серое ноябрьское утро были: «Веселись в школе. Увидимся позже, дорогой».

Наверное, я неправильно понял, что «позже» означало целых двадцать шесть лет.

— Привет, дорогой.

Эти глаза, блестящие от невыплаканных слез, смотрят на меня, казалось бы, не замечая эмоционального урагана, бушующего в моей голове.

Теперь я понимаю, почему эта незнакомая девушка показалась мне знакомой. Вдруг все стало ясно. То, как она держится за руку моей матери, как будто только это помогает ей стоять на ногах. Тот же нос, что и у нее. Форма лица. Тот же цвет волос.

Как я этого не заметил?

Правильно. Так же, как не ожидал, что моя мать появится через двадцать лет после того, как бросила меня с мужчиной, чье поведение так и не вышло за рамки школьной повадки.

— Вон, — это все, что я могу вымолвить, указывая на дверь. Задыхаясь, я спотыкаюсь, уходя от них. — Убирайтесь.

Время остановилось, тиканье часов над входом в кухню бьет по ушам, пока я пытаюсь дышать.

— Но, дорогой, мы...

— Нет! — говорю я громче, удивляя себя самой интенсивностью своего голоса. Я опускаю глаза в пол, скрещиваю руки за головой и заставляю себя дышать.

— Все в порядке? — спрашивает девушка, и я поднимаю руку, чтобы заставить ее замолчать.

Но они не уходят. Они стоят, как чертовы статуи, не шевеля ни одним мускулом.

Дыши, Калеб. Вдох. Сосчитай до десяти, медленно. Выдох.

Ко второму вдоху я уже не боюсь задохнуться. К третьему — меня охватывает странное спокойствие. А к десятому — холодный гнев течет по моим венам.

— Послушай, прости, что так тебя напугала, — бормочет моя мать. Я делаю еще один вдох и поднимаю взгляд, мои глаза прыгают к ней. Она тяжело сглатывает, ее руки заметно дрожат.

— Тебе чертовски должно быть стыдно, — я вижу, как она отшатывается, мои спокойные, но пронзительные слова ранят ее, как ножи, но мне все равно. Более двух десятилетий назад ей было все равно.

— Ты действительно думала, что можешь появиться здесь через двадцать шесть лет, и я приму тебя с распростертыми объятиями? — Я скрещиваю руки на груди, притворяясь, что это доспехи, защищающие мое сердце от нового удара.

Глаза молодой девушки мечутся между мной и моей так называемой матерью, голова качается, как будто она смотрит теннисный матч. Только в конце никто не будет ликовать. Никто не выйдет отсюда победителем.

Черт, я знал, что все идет слишком хорошо. Но разве это должен был быть именно такой неожиданный поворот? Я бы предпочел, чтобы он был менее драматичным.

— Я только хотела...

— Позволь мне тебя прервать, потому что твои оправдания опоздали на два гребаных десятилетия. Я не хочу их слышать. — Ее лицо искажается, а в глазах наворачиваются слезы, но я слишком занят тем, что разжигаю в себе ярость, чтобы обращать на это внимание. — Когда я сказал «убирайся», я имел в виду именно это. — Я указываю на дверь. — Кто ты такая, чтобы вдруг появиться здесь, как в каком-то фильме, спустя двадцать пять лет? Зачем? — Я гневно смотрю на нее, вкладывая в свой взгляд всю свою ярость и всю свою боль. — Ты ушла. — Ее глаза наполняются слезами, когда я почти кричу последнее слово. Девушка кладет руку ей на спину, шепча, как я полагаю, слова утешения.