Превозмогая боль, я встала. Не доставлю им удовольствия видеть меня униженной. Я все еще императрица. И умру, как императрица.

Ничего, я запомню эти лица. Я запомню каждое лицо, смеющееся сейчас. Им меня не сломать.

С того момента, как метка была выжжена с моей руки, мне стало хуже, словно я исчерпала последние силы на борьбу с проклятием.

Я шла гордо, но глаза застилала пелена. И впервые я была благодарная слезам. Из-за них я не видела этих глумливых лиц, не видела улыбочек, не видела горящих от восторга глаз, предвкушающих новую потеху и сплетни.

Силы изменили мне. Ноги подкосились. Я едва не рухнула на пол, но стражник удержал меня за волосы.

Проклятые ноги! Я вспомнила, как эти же ноги обвивали красивую талию мужа в ночи, когда он шептал: «Скажи моё имя. Только моё… Ты для меня всё… Я не знаю, как сказать тебе, как сильно я хочу, чтобы ты всегда была моей! Мне никогда, ни с одной женщиной не было так хорошо, как с тобой… Мне никто не нужен. Только ты…». А теперь эти проклятые ноги не держат меня под взглядами тех, кто так долго ждал моего падения…

Но я едва могла идти. Меня приходилось постоянно поднимать с пола, от чего стражники злились и дергали меня за плечо.

Придворные высыпали за нами в коридор. Их жадные глаза когда-то видели мой триумф. Но сейчас они хотели увидеть мой позор, насладиться им до последней капли.

Слуга, нервный, шустрый, протиснулся сквозь толпу, подбежал к главному стражнику и что-то шепнул ему. Тот кивнул, резко повернув голову в мою сторону.

— Не в темницу. В Башню Последнего Вздоха, — послышался приказ.

Придворные ахнули от изумления и восторга. Все знали, что из темницы иногда выходят живыми, оправданными, снова жадными легкими вдыхая воздух свободы. А из Башни Последнего Вздоха выходят только на эшафот.

“Я ведь не изменяла!” — беззвучно плакала я, чувствуя, как проклятие болью сжимает внутренности с новой силой.

Йостен знал правду… но молчал. Почему? Почему он ничего не сказал? Почему не принес ту книгу из библиотеки? Он мог бы показать! Почему он просто взял и позволил обвинить себя в измене?

Когда стража провела Йостена мимо меня, придворный маг не сопротивлялся.

В тот миг, когда наши глаза встретились, я увидела не страх. Не боль. А тень улыбки — едва уловимую, как дым. И в ней — торжество.

Потом он опустил голову — и снова стал жертвой для всех, кроме меня.

Глава 5. Дракон

Я всё ещё чувствовал её кожу под пальцами.

Даже сейчас. Даже после того, как выжег метку.

Там, в лагере, когда я закрывал глаза, наслаждаясь минутой затишья, она входила в мои сны босиком, в тонкой рубашке, которую я когда-то сорвал с неё в первую брачную ночь. Волосы растрёпаны, губы приоткрыты, кожа пахнет лилиями и весной. Она подходила, клала ладонь на мою грудь — там, где под рёбрами пульсировала метка — и шептала: «Ты вернулся…».

А здесь, в тронном зале, я чувствовал каждый крик, который она вырвала из горла, когда мой огонь коснулся её запястья. Потому что наша кровь помнила связь. Даже когда я выжигал её — я жёг себя.

Я заперся в покоях, где всё ещё пахло её духами — сладкими, как обман.

“Его императорское величество не желает никого видеть!” — послышался голос за дверью.

Каждую ночь в Самрае я ложился под чужим небом и думал: «Она ждёт. Она считает дни. Она трогает метку и шепчет моё имя».

Я мечтал о том, как вернусь — и первым делом прижму её к стене. Как ворвусь в её покои, не сняв доспехов, и заставлю её забыть всё, кроме моих рук.

Я мечтал, закрывая глаза и словно чувствуя, как её ногти вопьются в мою спину, как она прошепчет: «Больше не уходи…».

Моя голодная до ласк девочка…

А она тем временем отдавалась другому.

Я представил, как пальцы этого мага — тонкие, ловкие, нежные — скользят по её бедру, там, где раньше лежала моя ладонь.

Я представлял, как она запрокидывает голову. Не от боли. От наслаждения.

Он целует её — не как слуга, а как любовник. Губы, язык, дыхание, переплетённое в одном.

Она шепчет ему то, что когда-то шептала мне: «Ты мой…».

Эти слова напоминали стрелу, которая пронзила мою грудь навылет, оставив боль и пустоту.

Перед глазами я видел картину, как он ложится на неё. Его тело — молодое, гладкое, без шрамов войны. А моё — покрыто рубцами, как карта сражений.

Она обнимает его. Не потому что боится зверя. А потому что хочет.

Её ноги обвивают его поясницу. Её стон — не боль, а призыв.

Дракон внутри зарычал, а его рычание хрипом отдалось в моей груди.

На стене висел портрет: Корианна в белом платье со светлыми волосами в причёске, с короной, украшенной тремя рубинами, с незнакомой улыбкой, будто никогда не знала боли, которую я видел в её глазах сегодня.