Раньше меня всегда раздражал детский плач. Всегда и везде.

Они как назло меня преследовали — в самолете, в отелях, в торговых центрах.

Я готов был поклясться, что мамашки с орущими детьми нарочно высматривали меня в толпе, чтобы устроится точно за спиной или где-то поблизости. А их отпрыски, завидев меня, отрывались по полной.

Но сейчас я почему-то совсем не чувствую раздражения, наоборот. Мне так жалко своего ребенка, что в носу непривычно пощипывает. И в горле дерет.

Прокашливаюсь, сажусь на корточки. Подзываю малышку.

— Софийка, хочешь, поедем заберем твою Мафу?

— Твоего, — хором поправляют братья.

— Мафу — это он, — объясняет Арс.

Девочка перестает плакать, отнимает от личика ладошки. Смотрит на меня прозрачными глазами и несмело кивает. Тут же мою шею обхватывают маленькие ручки.

— Папоцька, поехали за Мафу!

И я опять бесхребетная сопливая лужа. Но стараюсь не подавать виду, поднимаю Софийку на руки.

— Поехали, пацаны.

Первым выхожу из квартиры, Артем выходит следом.

— Вот сейчас нас точно полиция загребет, — мрачно сообщает Арсений, замыкая процессию.

Глава 4

Аня

— Ну не реви ты, не реви, — просит Людка. — Слышь, Ань? А то и я сейчас разревусь.

Она в самом деле начинает шмыгать носом.

— Не могууууу, — завываю, — ты видела, какой он стааааал?

— Ну видела, — вздыхает Людка. — Красавчик, кто спорит.

Она замолкает, а я продолжаю горько рыдать.

Потому что после тюрьмы Каримов стал еще красивее. Я и так его любить не переставала, а теперь точно не разлюблю.

В здании центра уже никого не осталось, все сотрудники разъехались по домам. Мы с Людмилой сидим в реанимации. Я на кровати, Люда рядом на стуле.

— И что мне теперь делать, Люд?

Вопрос вообще риторический, но подруга принимает его как призыв к запуску мыслительного процесса.

— Так может вам попробовать заново, а? Вдруг получится? У вас, в конце концов трое детей...

— Ага, — всхлипываю, — и что я ему про них скажу? Особенно про Софийку. Правду? Ты представляешь, что тогда будет? Он и так меня из-за отца ненавидит, а тогда вообще... — безнадежно машу рукой.

— Так не говори правду, — пожимает плечами Людка. — Кто тебя заставляет?

— И что ты предлагаешь? — вожу пальцем по лежащей рядом кислородной маске.

— Ну... — задумчиво чешет подбородок Людка, — соври что-нибудь.

— Что? — спрашиваю безнадежно.

— Ну например... — Людмила рассматривает потолок. — Вот спросит он тебя, как ты забеременела, ты возьми и спроси его вместо ответа загадочно: «Милый, а ты помнишь, как к тебе проститутка приезжала? В таком-то месяце?»

Я закашливаюсь, Людке приходится стучать мне по спине, чтобы попустило.

— Чего? — у меня даже слезы на глазах выступают. — Это какая проститутка?

— Обычная, Ань, — строго смотрит подруга, — или ты правда веришь, что Каримов все шесть лет дрочил перед твоим портретом, сжимая в мозолистой руке член, а в другой зажав обручальное кольцо?

Если честно, я именно так и думала. А как еще должна выглядеть настоящая суровая мужская любовь?

Ну может не так прям как Людка описала.

Но примерно.

А она озвучила, и я поняла, что нет.

— Нет, — вздыхаю, — никто не дрочил... Ой, в смысле, верность мне не хранил.

— Ну вот. Так ему и скажешь. «Помнишь, проститутка к тебе приезжала? Так вот, это была я!»

— Думаешь, он поверит? — смотрю с сомнением.

— Ты главное стой на своем, — убежденно говорит Людка. — Ночная кукушка дневную всегда перекукует.

Закусываю губу. Ну может... Может и так...

— Ладно, Люд, уже поздно, ты поезжай, — говорю подруге.

— А ты точно решила, что останешься? — спрашивает она.

— Точно, — киваю. — Домой нельзя, на отель нет денег.

— Может все-таки ко мне? — с надеждой смотрит она. — А завтра приедем пораньше, чтобы первыми прийти.

— Не надо мне по зданию центра шляться, — качаю головой. — Мало ли кто увидит. Посадят обеих. Меня за обман, тебя за фальсификацию.

— Не могу я так уехать, — не решается Людмила. — Как я тебя тут одну брошу?

Тут ее лицо озаряется.

— Слушай, а давай коньячку бахнем? Там мне кто-то из пациентов на день рождения принес, так и стоит.

Она вскакивает с места и бежит в соседний кабинет.

— Я вообще-то не очень люблю коньяк, — тяну голову. — У тебя там просекко случайно нет?

— Случайно не перебирай, — Людка возвращается обратно с бутылкой, одноразовыми стаканами, коробкой миндаля в шоколаде и свертком. — Коньяк он сосуды расширяет и нервную систему укрепляет. Шоколад эндорфины поднимает. А это тебе бутерброды с сыром, заваришь себе чай и поужинаешь.

Я чуть слезу не пускаю. Ну как можно пропасть с такой подругой?

Мы садимся прямо на кровати, Людка разливает коньяк. Бутерброды я кладу на подоконник.

— Ну, за здоровье, — бодро произносит Людка и опрокидывает свой стакан.