Каримова София Руслановна от самого маленького ногтика до кончика любопытно сморщенного носика.

И с парнями тоже предельно ясно. Неясно, почему я о них не знал. Но сейчас все узнаем.

Подтягиваю на коленях брюки и сажусь перед детьми на корточки. Голова немного шальная, но мне просто надо прийти в себя.

Просто надо привыкнуть. Осознать.

Почему Анька так... Что это вообще было? Вот же сучка...

И не расклеиваться, блядь, не расплываться...

— Раз так, давайте знакомиться. Никаких Русланов Каримовичей. Я ваш папа, — прокашливаюсь, потому что какого-то хера внезапно сдавило горло.

Протягиваю мальчишкам руку по очереди.

— Арт. Арс.

Они пожимают.

— И мне! — малышка тянет крошечную ладошку, и я сразу превращаюсь в жалкую сопливую лужу.

Соберись, Каримов, тебе еще бывшую пытать!

Маленькая ручка тонет в моей лапище. Вилена шмыгает носом и отворачивается.

Протягиваю к ребенку руки.

— Пойдешь ко мне? Мы сейчас поедем к маме...

— Мы не можем поехать к маме, — останавливает меня Артем. Его голос подрагивает.

— Почему это не можем? — поднимаюсь с корточек, держа на руках Софийку.

— Мама лежит в коме, — буркает Арсений, и на меня словно обваливается потолок приемной.

Глава 2

Аня

Я лежу в коме.

В реанимационной палате, с кислородной маской на лице. Мониторы подключены к специальным приборам, которые спрятаны под реанимационной койкой.

Людка не стала рисковать и выводить мои настоящие показатели.

— Ты еще та Мата Хари, — махнула рукой. — Твой Каримов как зайдет, у тебя все показатели зашкалят.

Я только вздохнула.

Кофе хочется просто страх как. И в туалет еще.

Представляю, как там сейчас мои дети встречаются с Русланом.

Наши с ним дети...

И потом он примчится сюда...

Стягиваю с лица маску, выпутываюсь из обвивающих меня трубок и сажусь на кровати.

— Нет, Люд, я так не могу. Мне детей жалко! И ты Каримова не знаешь. Ты его просто не знаешь, Люд. Нам... Нам звездец, Люда. Он меня убьет!

Людка долго смотрит на меня, как будто я и правда умерла, а теперь внезапно воскресла и заговорила. Затем складывает руки на груди и говорит.

— А чего ему тебя убивать, если ты и так в коме?

Я растерянно оглядываюсь.

— В смысле, чего? Так кома же ненастоящая!

— Ага, это ты налоговой скажи, — ухмыляется Людка. — И банку. И суду тоже. А! Я еще Горэлектросеть забыла! Для них твоя кома как раз самая что ни на есть настоящая. Напомнить тебе, для чего?

— Не надо, — хмуро качаю головой.

Мой медицинский центр полный банкрот. Люда — моя подруга и по совместительству заместитель.

Мы с ней и разработали весь этот план. Кома — единственный формальный повод для признания моей недееспособности. И одновременно мой спасительный круг.

Она поможет оттянуть процесс продажи имущества и расчетов с кредиторами. Суды в таком случае действуют осторожно — боятся нарушить права лица, которое не может защищаться.

Никто не может взыскать долги и запустить процесс ликвидации. По крайней мере пока не появится законный представитель или опекун.

— Счета у нас арестовали, — начинает перечислять Людка, — налоговая задалбывает, не переставая. Банк грозится выставить здание на торги. Заметь, мать, ты лежишь, а я бегаю! Я подала заявление на реструктуризацию кредита задним числом. Три письма от твоего имени отправила под твоей старой подписью.

Мне уже стыдно, я поднимаю голову и смотрю на подругу чистым незамутненным взглядом. Но она в упор не замечает. Продолжает добивать.

— Сегодня были из горэлектросети, отключили подвал. Я им дала на лапу, чтоб не трогали этаж с операционной. Но у нас семьдесят два часа. Если твой Каримов не даст денег, чтобы оплатить долг за электричество, то я даже не знаю...

— Не даст, — обреченно качаю головой. — Зачем ему мои долги оплачивать? Хоть детей взялся содержать, и то хорошо.

— Ну, я тебе скажу, — хмыкает Людка, — не совсем же он зверь. Если реанимацию отключат, тебе ж типа тоже кирдык настанет.

Бросаю в ее сторону быстрый взгляд.

— А вообще папашка твой редкостный гад...

— Ладно, Люд, — распутываю трубки и укладываюсь обратно, — давай, наверное, капельницу. С ней будет правдоподобнее.

Не хочу с ней обсуждать отца.

Он был тяжелый человек. Тяжелый и сложный. Это из-за него я попала в такую финансовую яму. И еще оттого, что отказалась топить мужа.

Бывшего. Ну почти. Который женился на мне только ради бизнеса.

Ну и что. Зато я его любила. Влюбилась по уши как дурочка.

Теперь у меня есть дети. Трое. Пусть он их и не хотел.

Но папы больше нет, а об ушедших или хорошо, или... Я буду «или».

— Слушай, не нравишься ты мне, — прищуривается Люда.

— Чем это? — поднимаю голову.

— Румяненькая ты какая-то, живенькая. Прям персик налитый. Ну никак на кому не похоже, — скептически кривится.