Я не знаю, что там еще могло быть, поскольку и предыдущих пунктов с лихвой хватало, чтобы вызвать у меня стойкое, физическое нежелание созерцать это дальше. А потому выстрел из обрезанной картечницы снес половину горла и часть ключицы ведьме, сделавшей этот самоуверенный шаг.

Даже с некоторым тупым удивлением, застывшим в уцелевшем глазу, она повалилась на пол, после чего в ее корпус прилетело еще три выстрела. Один из них, самый точный, угодил прямо в голову, окончательно превратив лицо в бесформенную массу. Этим я разрядил обе двухзарядные картечницы, что до этого момента были надежно спрятаны у меня в руках под складками плаща.

Вид перемолотой ведьмы не сделал мое настроение ни на каплю лучше, и я едва не поддался новому, мощному позыву вывернуть свой внутренний мир наружу, но и он вновь оказался беспощадно подавлен.

— Сраные сказки, — только и прошипел я сквозь стиснутые зубы, уже спешно перезаряжая отстреленные картечницы. Без их увесистого, знакомого хлада в ладонях я начинал чувствовать себя неуютно и уязвимо.

Однако это не помешало мне более внимательно осмотреть помещение, которое, к удивлению, не торопилось рушиться или таять со смертью своей хозяйки. «Может, найду что-то стоящее, — подумал я, — прежде чем мое терпение окончательно исчерпается и я сожгу здесь все дотла во славу Алчной Мыши».

И кое-что интересное я действительно нашел, причем очень быстро. Правда, это было не совсем то, что хотелось бы обнаружить в подобном месте. Буквально немного сменив ракурс и отойдя в сторону, я увидел спрятанную в нише за печкой клетку, прутья которой отливали неестественным, холодным глянцем, словно леденец.

Внутри сидели двое детей, лет одиннадцати, может, двенадцати. Они были настолько перепачканы чем-то липким и темным, что отличить их пол сходу было нелегкой задачкой, хотя я почти сразу догадался, что вижу перед собой мальчика и девочку.

Могу предположить, что яростно смотрящий прямо мне в глаза, пытаясь за этим колким взглядом замаскировать животный страх и одновременно отвлечь меня от расшатывания им прутьев, — это мальчик. А сидящая рядом, вжавшаяся в угол и смотрящая на мир широко распахнутыми, заплаканными глазами оленёнка, — девочка. Хотя, судя по всему, рыдали они оба и совсем недавно.

И, судя по неестественно расширенным зрачкам и заторможенной, не совсем адекватной реакции на происходящее, их уже успели угостить местными сладостями с фирменным рецептом.

— Сраные сказки, — повторил я уже со вздохом, в котором смешались и разочарование, и усталое принятие неизбежного.

Я сделал шаг в сторону клетки, как вдруг все волосы на самых разных частях моего тела встали дыбом, и я резко обернулся на источник шороха. Шевелящийся фарш на полу был не единственной угрозой: сам дом, его стены, словно голосовые связки, содрогнулись, вторя ее хрипящим, клокочущим словам, которые складывались из скрипа крошащегося печенья:

— Вааашше… в-высооочествво…

— Ваше… высочество…

***

— Ваше высочество!

— Ммм, — я сделал вид, что не залипал в пустоту последние пару минут, и просто лишь сейчас соизволил наконец обратить свое великодушное внимание на явно не первую попытку дозваться до меня.

Я взглянул на двух молодых людей, стоящих поблизости в практичной, вариации формы слуг специально для походов.

Девушка и юноша. Меня звала именно девушка, в то время как ее спутник, явно подражая моей привычке, с отрепетированной индифферентностью сканировал все окружающее пространство на предмет малейшей неожиданности. Что ж, если быть совершенно честным, в этом, пожалуй, он меня уже превзошел.

— Ваше высочество, карета подана. Клод очень настоятельно рекомендует нам не затягивать с отъездом.

— Ладно, ладно, Гретель, уже иду, — проговорил я, нарочито четко выговаривая ее полное имя, выделяя каждую букву. Раз уж она так настойчиво зовет меня по титулу — да-да, почти официальная обстановка, протокол и все такое, — то и я позволю себе маленькую месть. Мне это все и так не слишком нравится. Впрочем, ее лицо ни на секунду не дрогнуло, хотя я точно знаю, что ей не по нраву, когда я к ней так обращаюсь.

А вот Ганс, стоящий чуть позади, на это точно отреагировал: край его губ предательски дрогнул и приподнялся примерно на три сотые миллиметра.

Со сдавленным, театральным вздохом я поднялся со столь внезапно удобного сидения на поваленном стволе и зашагал к карете. Один только ее вид — тяжеловесный, утыканный гербами, как еж иголками, — уже заставил меня скучать по покинутому пару секунд назад импровизированному креслу.

Мое лицо непроизвольно скривилось от немой досады, и я не счел нужным сдерживать это.