У выхода из сервиса, у черного внедорожника, стоял мужчина лет сорока в темной, добротной куртке. Саня. Он кивнул мне с тем же безэмоциональным, но уважительным видом, что и мужик за стойкой.

Я остановилась, глядя на свой синий «Фокус», который уже куда-то откатили вглубь цеха. Потом повернулась к Эльдару. Плечи сами собой расправились. Спина выпрямилась, будто с нее сняли невидимый груз.

— До завтра, Эльдар, — сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, тверже, чем я ожидала. — Я принесу отчет.

Уголок его рта дернулся. Почти улыбка. Он кивнул, коротко, по-деловому.

— Жду.

Я села на заднее сиденье внедорожника. Кожа пахла новизной и дорогим очистителем. Саня тронул с места плавно, без лишних слов.

Я смотрела в боковое окно на мелькающие улицы. Поймала свое отражение в темном стекле. И замерла.

Там смотрела на меня не та заплаканная, сломленная женщина с утра. Волосы были все так же растрепаны, тушь под глазами размазана. Но в глазах… В глазах не было пустоты. Там горел огонь. Холодный, острый, расчетливый. Тот самый, что зажег в его кабинете. Не надежда. Нет, до нее было еще далеко. Но была воля. Железная, обожженная гневом решимость.

Я медленно выдохнула. Уголки губ сами собой потянулись вверх. Не в улыбку. В оскал. Тихий, беззвучный, только для себя.

Никита думал, что разводится с испуганной дурочкой. Ошибся, родной. Ты разводишься с женщиной, у которой за спиной встал волк.

И я, кажется, только что вспомнила, как кусаться.

Глава 4. Счет к оплате

Глава 4. Счет к оплате

Дорога домой пролетела в странном оцепенении. Я сидела на заднем сиденье черного внедорожника и смотрела, как городской пейзаж за темным стеклом сменялся знакомыми улицами, подъездами, скверами. Пальцы все еще судорожно сжимали тот самый листок со счетом. Он хрустел в моей ладони, как живое напоминание о том, что должно произойти вечером.

— Остановитесь здесь, пожалуйста, — тихо сказала я, узнавая яркий забор детского сада. — Я быстро.

Саня, водитель, молча кивнул, прижался к обочине. Я вышла, и холодный ветер ударил по лицу, вернув ощущение реальности. Звонкий гомон детских голосов за забором казался таким далеким от того тихого ужаса и странной решимости, что кипели у меня внутри.

Я прошла через калитку, и тут же...

— Мам! Мамочка!

Софийка выскочила навстречу, размахивая каким-то рисунком. Ее щеки раскраснелись от беготни, в глазах — привычная, простая радость. Мир, в котором мама всегда придет, всегда заберет, всегда улыбнется. Мой островок. Моя единственная несомненная ценность.

— Что это у тебя? — я заставила себя присесть, обняла ее, вдохнула запах детских волос — шампунь, акварельные краски и что-то неуловимо свое, родное.

— Это мы с Лизой лисовали! Это ты, это я, а это папа летит на лакете!

На рисунке трое смешных человечков, один — с ногами, как у паука, — парил в синем небе. Я застыла на секунду. Папа на ракете. Улетает. Дочка, сама того не зная, нарисовала пророчество.

— Красиво, солнышко. Очень красиво.

Мы сели в машину. Саня молча кивнул в зеркало заднего вида. Мужчина лет сорока, со спокойным, ничего не выражающим лицом. Но в его взгляде была не служба — была лояльность. Эльдар сказал — он сделал. И мне от этого было и страшно, и спокойно одновременно.

Дома пахло по-другому. Не ужином, который я не стала готовить для Никиты, а тишиной. Пустотой, которая ждала заполнения — не едой, а смыслом, которого больше не было.

Первым делом я прошла в ванную, чтобы вымыть руки. Подняла голову и встретилась с собственным отражением в зеркале. Глаза все еще были с налетом утренней паники, опухшие, с размазанной тушью. Но где-то в глубине, за зрачком, уже мерцала холодная точка. Как у Эльдара. Я не пыталась это скрыть. Напротив — тщательно смыла остатки макияжа, умылась ледяной водой, пока кожа не загорелась. Собрала волосы в тугой, безжалостный хвост. Сегодня в этой ванной решалось не то, как выглядеть красиво для мужа. Решалось, как выглядеть непробиваемо для врага.

В своей — нет, уже не «нашей», а своей — комнате, той самой гостевой, где я провела прошлую ночь, я быстро переоделась. Простые черные леггинсы, серая футболка. Никаких намеков на женственность, которую он когда-то любил и которой теперь пренебрег. Я должна была выглядеть как факт. Как документ. Неприятный, но неоспоримый.

Уходить из квартиры? Даже мысли такой не было. Это дом моей дочери. Он уже отнял слишком многое; но эти стены, пропитанные запахом Софийки и ее детства, он не получит. Пусть катится на все четыре стороны, но — как справедливо заметил Эльдар — сделать это надо правильно.

На кухне я включила свет и воду. Быстро, на автомате: кастрюля, макароны, щепотка соли. Пока они варились, натерла сыр. «Любимые дочкины», — промелькнуло в голове. Этот простой ритуал – приготовить ей ужин – был островком нормальности, за который я отчаянно цеплялась.