Единственным источником света в комнате является ночное небо, сияние звезд проникает через стеклянные стены-окна.

Лунный свет падает на левую сторону лица Кейна, скользит по изгибу его челюсти и создает свечение на его божественных чертах.

У меня пересыхает в горле от его близости, и мне приходится заставить себя смотреть прямо перед собой, прежде чем он заметит, что я пялюсь на него.

— Это... удручает, — комментирует он мою работу.

Я указываю на тюбики с краской, лежащие рядом с моей пластиковой палитрой.

— У меня не было особого выбора. Смогла позволить себе только темные оттенки.

Мой комментарий разжигает его любопытство.

— Почему?

— Не у всех есть деньги, помнишь? — В моем голосе звучит яд, и я пытаюсь смягчить удар, добавляя: — Они были по распродажной цене. Просто взяла все, что было.

Иногда я задаюсь вопросом, помнит ли он вообще, каково это — быть на мели. Единственный раз, когда Кейн не вел роскошный образ жизни, это были первые несколько месяцев после смерти его отца.

В те времена, когда его мама не могла позволить себе купить ему телефон, а он здорово похудел, пропуская два приема пищи в день.

Кейн кивает, отстраняясь от меня и опускаясь на пуфик перед пианино.

Мои легкие спокойно наполняются кислородом, напряжение в плечах спадает, как только он отходит.

Кейн начинает играть на пианино одной рукой.

— Так вот почему ты перестала рисовать? Из-за денег?

Я приподнимаю бровь.

— Кто сказал, что я перестала? — Он поднимает голову и смотрит прямо на меня.

— Я не знаю, может быть, из-за того, что ты учишься в университете и специализируешься на коммуникациях, а не на том, что ты известная художница, продающая свои картины за чертову уйму денег?

Откуда он вообще знает, на чем я специализируюсь?

Я фыркаю.

— Как будто такое вообще возможно.

Он хмурится, что говорит о его не согласии, но прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь удержаться от спора.

— Ты хотя бы пыталась выставить свои работы где-нибудь?

Стыд заливает мои щеки краской.

— Я как раз собиралась. Мой последний год в средней школе. Я даже купила домен, но… давай просто скажем, что это было неподходящее время.

Он кивает, демонстрируя больше понимания, чем я ожидала.

— Что? Жизнь пошла не по плану?

Хотела бы я не говорить ничего из вышеперечисленного, но это всего понемногу.

— Например, Грея убили. — Напоминание, кажется, задело его за живое, тень легла на его красивое лицо. — К тому времени, когда нам с мамой удалось прийти в себя, пришло время подавать заявления в колледж. Пришлось задуматься о будущем и найти настоящую работу.

— А ты не думала, что живопись могла бы стать настоящей работой?

— Раньше думала, — отвечаю я, и мой голос становится чуть громче шепота. — Но я не была реалисткой. Меня устраивает, что это просто хобби.

— Почему? — резко спрашивает он.

Я смотрю на него.

— Что «почему»?

— Почему тебя это устраивает? Если ты хочешь рисовать, просто делай это, черт возьми. Что тебя останавливает?

Я чуть не смеюсь.

— И что? Голодать? Жить на улице? Конечно, я могла бы жить в мусорном контейнере. Выглядит удобно.

Не думаю, что он осознает, насколько исключительно было то, что с ним произошло. Кейн в одночасье стал мировой сенсацией. Одного видео было достаточно, чтобы его самые смелые мечты осуществились. Не всем так везет, и, конечно, не все такие бесстрашные, как он.

Мое циничное замечание его нисколько не смущает.

— Поиграй со мной в игру.

Его просьба застает меня врасплох.

— В какую игру?

Он закидывает ногу на спинку рояля, обхватывает колено татуированной рукой, злобная ухмылка на его губах бросает мне вызов, от которой я слишком упряма, чтобы отказаться.

— Черт возьми, игра быть взрослым.

Мои губы растягиваются в улыбке.

Я опускаюсь на табурет рядом с моим холстом.

— Каковы правила?

Он пожимает плечами.

— Легко. Ты притворяешься, что все возможно. Забудь о счетах и необходимости платить за всякую херню. Забудь о том, что нужно поступать по-взрослому. Я хочу, чтобы ты представила, что вольна делать все, что хочешь.

— Ладно. А что, если бы я сказала тебе, что делала бы то же самое, что и сейчас?

Я чувствую его ухмылку где-то глубоко внутри.

— Тогда я бы назвал тебя гребаной врушкой.

И он был бы прав.

— Хорошо, — сдаюсь я, обдумывая свой ответ. — Если бы я могла делать все, что угодно… Я бы собрала вещи в общежитии, — я смотрю на свой холст краем глаза, — села бы в свою машину и поехала бы в шикарный домик у черта на куличках, где бы рисовала, пока у меня не отвалились бы руки.

На его лице появляется победоносная улыбка.

— Вот это моя девочка.

Его девочка?

Заткнись, Хэдли. Ты же знаешь, что он не это имел в виду.