Деньги важнее счастья

Причиняешь себе боль, чтобы я был в безопасности

Посчитай синяки на своем лице

Золотая клетка все еще остается клеткой

 

Деньги важнее счастья

Жить в страхе, чтобы я был храбрым

Посчитай раны и шрамы, которые он оставил

Золотая клетка — это все еще клетка.

 

Я думала, что подготовилась к его словам. Думала, что он пишет о разбитом сердце или любви. Ожидала многого, но не этого.

Ни на секунду.

Поглощаю его текст, быстро заканчивая второй куплет его песни и проглатываю свои эмоции, словно таблетку, которую очень сложно принять. Вот что происходит у него в голове.

Подсчитай раны и шрамы, которые он оставил.

Эта песня, должно быть, о его отце. Я знала, что его отец жестоко обращался с ним, значит ли это, что он также жесток с его мамой? Если только это не метафорические раны?

С таким же успехом можно страдать со вкусом.

Похоже, он немного обижен на Эви.

Как будто она знала, что происходит, и над ней тоже издевались. Безумно хочу спросить его об этом. Но потом я вспоминаю, что он сказал.

Не задавай вопросов.

Я запихиваю свое любопытство на задворки сознания, притворяясь, что его песня только что не вырвала мое кровоточащее сердце из груди.

— Это прекрасно.

Клянусь, его плечи расслабляются, когда слова слетают с моих губ.

На минуту он показался испуганным. И тут я поняла. Это первый раз, когда он с кем-либо делится своими песнями.

— Так... ты не думаешь, что это дерьмо?

Я почти смеюсь.

— Ты шутишь? Это лучшая песня, которую я когда-либо… читала?

Его рот дергается, ямочки на щеках становятся глубже.

Его улыбка теплая, широкая и совершенная, и как я должна действовать после этого?

— Спасибо. — В его голосе слышится радость.

Мгновение мы смотрим друг на друга, и, наверное, это должно вызывать неловкость, но я слишком занята подсчетом золотых искорок в его глазах, чтобы заметить.

Он нарушает молчание. — Есть идеи?

— Мм?

— Для моста?

Выхожу из ступора.

— О, точно. Да, я думаю, что есть.

Следующие сорок минут мы проводим в мозговом штурме текста и меняем местами реплики. Удивлена, насколько естественно это ощущается. Мы хорошо работаем вместе, обмениваясь идеями друг с другом, как будто занимались этим всю свою жизнь.

Я очарована тем, как Кейн сияет, когда пишет. Любой может заметить, что он в своей стихии: по искоркам в его глазах, мягкой морщинке на лбу, когда он вкладывает в это все свое внимание.

Мы заканчиваем песню час спустя, и я вижу совершенно другую сторону Кейна. Того, кто на самом деле восхищен его музыкой, а не стыдится ее.

— Это здорово, — радуется он, когда мы доходим до конца песни. — Боже, ты чертовски потрясающая.

Я осознаю, насколько я взволнована, только когда Кейн издает мрачный смешок.

— Ты краснеешь?

— Нет, — выпаливаю я, и его смех становится громче. Защищаясь, отворачиваю от него голову, чтобы он не заметил мои пунцовые щеки. — Заткнись.

Он не прекращает, но я не позволяю ему долго насмехаться надо мной и заезжаю локтем ему в живот.

И это работает.

Он перестает смеяться.

Только он также перестает дышать, морщась от боли удара. Он отреагировал так, словно я только что воткнула нож ему под ребра.

— Я сделала тебе больно?

Его челюсть сжимается, когда он поворачивается на диване, ища положение, которое сделает боль терпимой.

— Я в порядке.

— Что случилось?

Он отвечает мне тем же, но его голос холоднее.

— Я в порядке.

Я хватаюсь за подол его рубашки и задираю ее, прежде чем успеваю осознать это.

И тогда я вижу их.

Темные синяки на его ребрах.

С моих губ срывается вздох, мой взгляд перемещается с его косых мышц на грудь.

— Что за черт? — Кейн вскрикивает и одним прыжком соскакивает с дивана, одергивая рубашку.

Я следую его примеру, поднимаясь на ноги.

— Что это? Что произошло?

Краски покидают от его лица, когда я подхожу к нему ближе.

На его лице заметна боль, и я вспоминаю, как он отреагировал, когда моя мама обняла его в первый день, когда он приехал сюда. У него были эти синяки до того, как он переехал.

— Ничего страшного, — лжет он сквозь зубы.

— К черту это. Либо ты рассказываешь мне, что с тобой случилось прямо сейчас, либо можешь забыть о том, чтобы делить сарай. — Я надеюсь, это напугает его и заставит признаться.

Он отвечает не сразу.

Больше не могу ждать.

— Еще раз, что случилось?

Он выдыхает и говорит:

— Наш домовладелец. Вот что.

Мне нужно несколько секунд, чтобы переварить это.

— Нам пришлось переехать в эту дерьмовую квартиру-студию после смерти моего отца, — добавляет он.