— Спасибо, — сказала я ему. — За Новый год. За праздник. За подарок сыну. За то, что сделал все это при детях. И при гостях.

— Ира, — бахнул он ладонью по столу. — Давай не начинай.

— Нет, — перебила я. — Теперь уже ты не начинай.

Я посмотрела на Машу. На Кирилла. На Эрика, который сидел, опустив глаза.

— Простите, — сказала я детям. — Мне надо выйти.

Я вышла из гостиной, не оборачиваясь. За спиной остался праздничный стол. Вся семья в сборе. А внутри было только одно чувство — поздно. Поздно делать вид, что мы еще вместе. Поздно молчать.

Поздно терпеть. И если он думал, что на этом все закончится — он ошибался.

***

Только для читателей старше 16+. Приглашаю в новинку нашего литмоба "Беременна от предателя. Я (не) прощу"

Еще месяц назад мы радовались моей беременности, а сегодня муж говорит, что живет словно чужую жизнь, что устал. -Я больше не люблю тебя! – произносит холодно. -А как же наш малыш? Я не справлюсь без тебя. -Я его заберу!

8. Утро первого января (Ирина)

Я проснулась не от будильника.

От тишины.

Она была вязкой, плотной, непривычной. Такой тишины в доме не бывало даже ночью. Обычно что-то гудело, щелкало, дышало. Андрей вставал рано. Шуршал в ванной. Ставил чайник. Говорил по телефону вполголоса. Даже когда мы почти не разговаривали, его присутствие все равно ощущалось.

Сейчас — ничего.

Я лежала, уставившись в потолок, и пыталась понять, где нахожусь. Комната была знакомой, но какой-то чужой. Как гостиничный номер, в котором ты уже бывал, но не помнишь, когда именно.

В голове медленно всплывали обрывки вчерашнего вечера. Не картинками — ощущениями. Холод. Гул мотора. Его голос. Слова, которые невозможно развидеть, даже если закрыть глаза.

Мы разводимся.

Я резко села в кровати. Сердце забилось так сильно, что в ушах зашумело. Перед глазами поплыло. Я схватилась за край матраса, переждала несколько секунд, пока мир снова соберется в одно целое.

Не паниковать.

Только не сейчас.

Я осторожно встала. Пол был холодным. Ступни сразу заныли, будто напоминая, что тело сегодня особенно уязвимо. Я накинула халат и вышла в коридор.

Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Кровать с его стороны — пустая. Подушка смята. Одеяло отброшено. Но аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который встал ночью или рано утром. Скорее всего, он вообще не ложился.

В ванной пахло чужим гелем для душа. Он недавно мылся. Значит, уезжал собранным. Спокойным. С чистой головой.

На кухне было темно. Я включила свет и зажмурилась. Стол, за которым мы сидели вчера, все еще был накрыт. Грязные тарелки. Недопитые бокалы. Салфетки, скомканные в спешке. Все выглядело так, будто праздник оборвали на полуслове.

Я подошла ближе и вдруг почувствовала тошноту. Не резкую. Тянущую. Подступающую снизу, изнутри. Я присела на стул и положила ладонь на живот.

Спокойно.

Все хорошо.

Я повторяла это мысленно, как заклинание. Но тело не слушалось. Меня знобило, хотя в доме было тепло. Поясницу тянуло. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом. При том, что я не пила вчера алкоголь.

Я встала, налила себе воды. Выпила маленькими глотками. Вроде стало чуть легче.

За окном было серо. Ни солнца, ни настоящего снега. Грязное январское утро. Такое, которое не обещает ничего хорошего.

Я подумала о детях. Маша, наверное, еще спит. Или делает вид, что спит. Кирилл точно дрыхнет после адреналина и эмоций. Они проснутся — и им придется жить с этим дальше. С тем, что произошло вчера. С тем, что отец сказал при всех.

Я вдруг отчетливо поняла: вчерашний вечер не закончился. Он просто перешел в другую форму. В молчание. В пустоту. В это серое безразличное утро.

Я медленно прошлась по дому. Заглянула в комнату сына. Он спал, раскинувшись, с улыбкой на лице. Счастливый. Беззаботный. Я постояла у двери, не заходя. Не хотела будить. Не хотела нарушать это редкое ощущение радости, которое ему подарили. Пусть хотя бы у него сегодня будет нормальное утро.

Комната Маши была закрыта. Я не стала стучать. Не была готова к разговору. Ни с ней, ни с кем.

Я вернулась на кухню и снова села. Поймала себя на том, что считаю вдохи. Раз. Два. Три.

А потом вдруг испугалась по-настоящему. Не за себя. За того, кто был внутри.

Я снова положила ладонь на живот. Дольше, чем раньше. Почти прижала. Как будто могла таким образом удержать. Защитить. Убедить, что все будет хорошо, даже если вокруг все рушится.

Что теперь?

Этот вопрос больше не касался Андрея. Не касался развода. Даже не касался семьи в привычном смысле.

Он касался меня.

Я сидела одна в доме, который перестал быть моим, и отчетливо понимала: дальше мне придется выбирать самой. Не подстраиваться. Не сглаживать. Не терпеть.

Я еще не знала как.

Но знала точно — назад дороги нет.

И это пугало не меньше, чем все остальное.