Слёзы текут по щекам, и в идеале бы их вытереть, но я не хочу. Пусть видит, что я плачу не от боли в щеке, а от того, насколько мне противно быть рядом с этой женщиной.

— Моя мама, может, и сделала ошибку. Может, и любила не того мужчину. Но она хотя бы любила. По-настоящему. А ты? Ты кого-то кроме денег любишь? Себя-то любишь? Знаешь… мне тебя жаль.

— Неблагодарная дрянь, — шепчет она.

— Я неблагодарная? — перебиваю. — За то, что не хочу быть инкубатором? За то, что не хочу продавать своё тело за крышу над головой? Тогда да, Оля. Я неблагодарная. И да, я горжусь этим. Вот так!

И больше не слушая ее ни минуты, суетливо достаю ключ-карту из кармана, прикладываю к двери и громко ей хлопаю, скрывшись в номере. И только когда слышу удаляющиеся шаги, позволяю себе разреветься. Позволяю снова оказаться слабой, той, кто всегда одна. Той, кому никто и никогда из близких не протягивает руку. Той, кто привык идти против ветра, даже если это невозможно.

__

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман "Навсегда моя" скидка 35%

Читать тут:

В один прекрасный день, меня привели в новый дом. Я мечтала о семейных посиделках и родных, с которыми смогу делиться сокровенным. На деле же получила мать-тирана и сводного брата, который готов на все, лишь бы стереть меня с лица земли. Я была уверена, что справлюсь и не сломаюсь, но Глеб Гордеев оказался на шаг впереди. Он растоптал мою мечту стать звездой балета и я ему отомщу.

Глава 15

Чтобы успокоиться и прекратить этот ненужный плач, ведь, как говорится, слезами делу не поможешь, я иду к балкону и распахиваю дверь. Выхожу на улицу, вдыхаю полную грудь морозного воздуха, и в этот момент с губ слетает предательский всхлип. Обхватываю себя руками, шмыгнув носом. И дело не в том, что в свитере стоять холодно, а в том, что в душе у меня тот еще сквозняк.

Вообще, если уж совсем честно, сквозняк там с тех пор, как умерла мама. Без нее мне очень одиноко, хоть я и стараюсь не показывать вида, и думать об этом. По крайней мере, открыто, не признаюсь себе.

С тех пор мне многое кажется чужим, будто меня отправили в другой мир, где все либо черное, либо белое, и никак иначе, в том числе и люди.

Никогда не забуду первый месяц в школе. Одноклассник тогда меня поймал после уроков, и запихал за шиворот снега. Очень много. Он это сделал, потому что я получила самую высокую оценку в классе, и кое-кого сдвинула. Не его, конечно, а другую девочку, в которую он был влюблен. Она, таким образом, показала свою месть. Он был крупным и сильным, в разы сильнее меня. Мне было так обидно, пока я шла домой, продрогла, зуб на зуб не попадал. Отца дома не оказалось, а Оля и не заметила моего мокрого вида.

Мне стало ясно — чтобы со мной не случилось, я должна жалеть себя сама. Бороться за себя сама. У меня не такие родители, как у других. Мне некому пожаловаться на обидчиков. С одной стороны, мама никогда меня не защищала, но в моей простенькой школе и не было таких проблем. У нас был дружный класс, здесь же, меня казалось, не возлюбили с первого дня.

Расстроившись, я спряталась в подвале, и, уткнувшись носом в колени, разревелась. Я ревела долго, до икоты. И чувствовала ровно то же, что и сейчас. Мне хотелось, чтобы кто-то сказал: иди и покажу ему, где раки зимуют. И я бы пошла, зная, что в меня верят. Но… в меня некому было верить. Я просидела там пару часов, пока в подвал не нагрянула Галина Григорьевна.

— Ты чего тут сидишь? — спросила домработница, разглядывая мое заплаканное детское лицо. Я постаралась сделать невозмутимый вид, и искала долго отговорку. Какое ей дело, что я делаю в подвале? Но грубить не решилась.

— Я... ничего, просто... плохую оценку получила по английскому.

— Только лишь поэтому? — удивилась она.

— Угу...

— Тогда… не переживай, языков в мире так много, все знать не получится, — она помогла мне подняться, и накинула на мои плечи свою шаль. Слишком заботливо, словно ей было не все равно на какую-то внебрачную девчонку.

— Много? И сколько? — спросила тихонько я.

— Столько же, сколько и людей.

— Как это...

— Ну а ты как думаешь, почему, люди обижаются? Ругаются? Не разговаривают друг с другом. Просто у всех у нас разный язык и порой, мы совсем не умеем пользоваться словарями, чтобы понять его.

Тогда я не поняла смысла того, что она имела в виду, но позже… позже, я много раз вспоминала ее слова. И вот даже сейчас, когда снова плачу, тайком ото всех, думаю, что если бы люди могли понимать язык друг друга, то отец бы не сделал из меня товар. Мачеха бы не винили в грехах моей матери. А Лиза… может, мы смогли бы стать сестрами. И Кирилл… Я бы спросила у него, почему он такой. Спросила, что я сделала, что он меня так невзлюбил.

Но у нас слишком разный язык, чтобы узнать ответы друг друга… Поэтому, все это не имеет смысла.