Остановившись, я уперлась руками в его плечи, а он засмеялся. Затем и вовсе набрал в руку снега и кинул в меня. Я закричала на него и, вскочив, кинула в ответ. Он не увернулся, при этом продолжая улыбаться. Он выглядел таким… классным в тот момент. Мальчишкой, чья улыбка могла не просто очаровывать, а дарить добро.

А я… мне тоже было смешно, но я подавила этот смешок, а вместе с ним и эту глупую мысль. Показалось, что так покажу свою слабость. Мы ведь… и не друзья. И никогда ими не были. В итоге, к нам подошли одноклассники. Улыбка сошла с лица Грацкого, а они стали смеяться надо мной или, в общем, над ситуацией, я толком и не поняла. Просто схватила рюкзак и сбежала.

И вот сейчас… не знаю, почему я вспоминаю об этом. Странное, до боли знакомое чувство, описать и понять которое я толком не могу.

— Жива? — голос Кирилла вырывает меня из прошлого.

— Ты… — робко отвечаю, растерявшись немного. Какая же абсурдная ситуация, вот так нелепо упасть на него. — Ты что тут делаешь?

— Я? — выгибает он бровь, не сводя с меня пристального взгляда. — Ну, видимо, выступаю твоей подушкой.

— Что? А черт... Блин, — я резко подрываюсь, господи, как же неловко, и перекатываюсь на спину. Дышу. Тяжело, прерывисто. Спину обдает прохладой от снега, но мне совсем не холодно, даже жарко.

— Признавайся, Иванова, ты решила убиться?

— Признавайся, Грацкий, — поворачиваю голову, заметив, что Кирилл смотрит на меня. — Ты на склоне ищешь очередную жертву своего обаяния?

— Зачем? Если есть ты.

— Я... я не специально падала, — пропускаю его ответ мимо ушей, продолжая прокручивать, что могла поранить человека от своей безответственности. — Просто... этот дурацкий сноуборд не тормозил.

— Или ты не так тормозила. Я склоняюсь ко второму варианту.

— Нормально я тормозила. — Бурчу себе под нос, а сама хочу спросить, не пострадал ли Кирилл. Но не решаюсь. Этот вопрос между нами никогда не звучал. В последнее время Грацкий ведет себя иначе, не как подросток, который радуется чужим неудачам. Интересно, зачем он мне помог?.. Вчера… сегодня… Что с ним не так?

— А руками махала для образа?

— Именно, — хмыкаю и пытаюсь подняться. Один рывок, второй. И только на третий у меня получается.

Я отряхиваю снег с куртки при этом, пытаясь сохранить остатки достоинства. Сноуборд всё ещё пристёгнут к ботинкам, и я чувствую себя как пингвин на коньках — неуклюже и глупо. Оглядываюсь вокруг: вот это я скатилась. Далековато. Пешком наверх тащиться с доской? Блин, это будет слишком сложно. А вниз ехать одной теперь страшно — после такого полёта я боюсь, что следующий раз закончу в сугробе или хуже, в кого-то врежусь и получу травму. Да уж… ситуация.

Кирилл тоже поднимается, грациозно, как будто для него падать в снег с девчонкой — обычное дело. Он отряхивает свою куртку, поправляет очки на шлеме и переводит взгляд на меня.

— Ну и какие планы дальше? — спрашивает он.

— Пока не решила. А тебе-то что? Жалеешь, что телефона не оказалось под рукой, чтобы заснять, как я… не справилась с управлением?

— Мне действительно жаль, такое я бы сохранил на память.

— Как будто у тебя нет памятного кринж-контента, — хмыкаю я, продолжая искать варианты, что делать.

— Почему ты всегда думаешь, что происходящее с тобой… — он делает паузу, словно не знает, стоит ли продолжить, — кринж-контент?

— Потому что ты научил.

— Вот как? — лицо его из беззаботного превращается в задумчивое. Признаю, таких вопросов он раньше не задавал, и я никогда не отвечала, что во многом в школе чувствовала себя неуютно из-за него и его подколов.

— Слушай, а ты… можешь мне оказать еще одну услугу? — я знаю, как это глупо выглядит. И вообще-то никогда бы не попросила о чем-то Грацкого. Ведь я не доверяю ему и… ничего хорошего от него не жду. Но подниматься мне совсем не хочется, а он отлично катается. И уже несколько раз мне помог. Может… рискнуть и попросить помочь его еще один? Ну что ему стоит, верно?

— Какую? Создать еще один кринж-контент?

— Почти, — натянуто улыбаюсь я, закусив губу. — Ты не мог бы… помочь мне спуститься?

Кирилл молчит пару секунд, глядя на меня так, будто я только что предложила ему съехать с этой горы без доски. Его брови медленно ползут вверх, а в глазах мелькает что-то среднее между удивлением и... удовольствием? Чёрт, точно удовольствием.

— Повтори, — тихо говорит он, отодвигая шлем, демонстрируя ухо. — Я, кажется, ослышался.

К моим щекам льнет румянец, при том такой инородный, нелогичный. Я ничего подобного не испытывала рядом с Грацким. Мы… толком никогда нормально не общались.

— Я... Помоги мне спуститься, — повторяю, стараясь звучать максимально равнодушно. — Пожалуйста.

Последнее слово вырывается почти шёпотом, и я тут же жалею, что вообще открыла рот. Зачем? Зачем я это сказала? Сейчас он рассмеется, скажет что-нибудь вроде: «О, Иванова, наконец-то, поняла, кто тут главный» или «Запишу это на видео и потом покажу друзьями».

Но Кирилл не смеётся.

Он просто смотрит. Долго. Пронзительно. Необычно. Потом выдыхает облачко пара и проводит языком по нижней губе, будто собирается с мыслями.