Оля молчит, только взглядом сверлит. Хорошо еще, что лифт успевает подъехать на мой этаж и я выскакиваю и из него, наровясь оказаться в комнате. Закрыть дверь и остаток вечера провести в гармонии с собой. Но мачеха вдруг идет следом, а напротив моего номера, хватает меня за кисть, с силой сжав ее.

Я поворачиваюсь, глаза в глаза, чтобы принять очередной удар, от которых устала. Быть сильной так сложно.

— Что… мамины гены заиграли? — нож прямо в сердце. Фраза, которая еще ни разу не была произнесена Олей в мой адрес, но та, что заставляет меня запнуться. Потому что я никогда не могла понять, как мама могла связаться с женатым мужчиной. Почему выбрала его, почему не подумала о его семье, жене, детях.

Я узнала об этом не сразу. Мама долгое время врала мне, что отец какой-то важный ученный и занимается раскопками в странах Африки. Я не задавалась вопросами, что это за такие раскопки, и что он там изучает. Наоборот, рисовала его на белом листе и гордилась, что он особенный. Самый важный на плане. Что он обязательно поможет тем, кому должен.

Когда шел дождь, я позволяла себе тосковать по нему. Рисовала на окнах пальцем горы и шептала «папа, возвращайся скорее». Но сколько бы ни просила, он не возвращался. Так нужно. Так правильно. Вот и все, что я знала и во что верила.

А потом мамы не стало… Появился отец. И он не оказался никаким ученным, и никакие важные миссии не совершал. Он был обычным человеком, с семьей, детьми, своими домашними праздниками и традициями, в которые ни мама, ни уж тем более я, ни вписались.

Первые несколько лет я винила ее, искренне понимая злость Оли. Но позже поняла, что не имею право на это чувство. Это был мамин выбор, и это ее бремя, не мое. Я не обязана жить с ним и уж тем более, это не может быть моим слабым местом. Я убежала себя в этом довольно долго, однако сейчас все равно растерялась.

— Думаешь, Кирилл на такую как ты посмотрит? Решила, что так сможешь разрушить брак с Игнатом? — бьет дальше, не зная до конца, что попадает в точку. Оля весьма проницательна. — Нет, такого не будет. Я за Лизу любого уничтожу, поняла? А Кирюша, он не дурак, и прекрасно видит, где золото, а где подделка.

Я снова молчу, только сглатываю ее оскорбления, хотя какие уж это оскорбления? Я реально не золото. И ничуть не стыжусь этого.

— Так что Игнат — это хорошая партия. Тебе еще повезло, я повторю. Он и при деньгах, — уже мягче произносит мачеха. — И дом у него хороший. Да и внешне симпатичный. Будь умнее своей дуры мамочки, которая выбрала женатого. Мужики они знаешь, всегда домой возвращаются. А таких вот перебежчиц, как ты и твоя мамочка, просто отправляют в утиль. Ты же не хочешь для себя такой участи?

И тут меня накрывает, я даже не знаю, что задевает больше: оскорбления в мою сторону или в сторону матери. Я рывком выдергиваю руку, и Оля отшатывается, как от удара. Мой голос эхом разносится по коридору, громче, чем я ожидала.

— А какая мне нужна? Как у тебя? Умницы-разумницы, которая всю жизнь висит на шее у моего отца, как побрякушка, и разыгрывает из себя королеву. То есть это та роль, о которой должна мечтать каждая женщина? А потом он еще налево сходит, и ты будешь принимать этот факт до конца жизни, что твой мужик делил кровать с другой. — Я делаю паузу, улыбнувшись, но это скорее истерическое. — А может, и не с одной, кто знает, да? Классная стратегия.

Вместо ответа, Оля, которая привыкла, что наши разговоры остаются где-то на грани, срывается. Она взмахивает рукой и по коридору разносится резкий звук пощечины.

Я стою, прижав ладонь к горящей щеке, и в первый момент ничего не чувствую — только звон в ушах. А потом приходит боль — острая, жгучая, как будто кто-то приложил к лицу раскалённую ложку. Но это даже не боль заставляет меня задохнуться. Это звук. Тот самый хлёсткий, унизительный звук, от которого в детстве я вздрагивала, когда Оля грозно прикрикивала на меня. Тот звук, когда она была выше всех, лишь потому, что взрослая. Хозяйка дома, где я живу на птичьих правах.

Я медленно опускаю руку. Мачеха смотрит на меня широко раскрытыми глазами — наверное, сама в шоке от того, что сделала. Её пальцы всё ещё дрожат в воздухе, как будто она не верит, что рука поднялась. А я… я вдруг понимаю, что это конец. Последняя тонкая ниточка, которая ещё связывала нас хоть каким-то подобием семьи, только что порвалась с треском.

— Ты… ударила меня, — произношу я тихо, почти удивлённо. — Ты, правда, подняла на меня руку.

Оля открывает рот, пытается что-то сказать, но я не даю ей шанса.

— Знаешь, что самое смешное? — делаю шаг вперёд, а она инстинктивно отступает. — Ты сейчас стоишь здесь и думаешь, что это я — ошибка. Что это я — позор семьи. А на самом деле позор — это ты. Ты, которая бьёт ребёнка, которого твой муж взял на воспитание. Между прочим, родного ребенка, по крови. Ты, которая продаёт его старому мужику, потому что боишься потерять своё место у кормушки. Ты, которая годами травила меня словами, а теперь ещё и руками.