В груди у меня все сжалось. Это было так некстати.

– Ты не должен был, но спасибо, – сказала я ему, когда мы вышли из кухни на патио.

– Я не против... – он остановился, глядя на просторы сада, который так любила бабушка.

– Это сад в английском стиле, естественно, – объяснила я, когда мы начали спускаться по дорожке между подстриженными живыми изгородями. Наступила осень, и повсюду, кроме оранжереи, появились оранжевые и золотые цвета.

– Естественно, – сказал он, вглядываясь во все это, переключая внимание то на одно растение, то на другое.

– Ты запоминаешь? – спросила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Бабушка говорила мне, что она запоминает место. Как оно выглядит и пахнет, какие звуки она слышит, какие мелкие детали она может вставить в рассказ, чтобы читатель почувствовал, что он там был. Ты так делаешь?

– Я никогда не думал об этом в таком ключе, но да, – он кивнул. – Это потрясающе.

– Спасибо. Ей это нравилось, даже когда она жаловалась, что не может заставить некоторые из своих любимых растений жить на высоте, – мы подошли к задним воротам, где вечнозеленая живая изгородь отделяла нас от пустыни Колорадо. Я повернула кованую железную ручку и провела нас через них. – Она сказала, что так она чувствует себя ближе к сестре.

– Констанс научила ее, верно?

– Да, – это было странно, но успокаивало, что кто-то еще читал бабушкину рукопись, знал эту часть ее жизни так же близко, как и я.

– Что ж, черт возьми. Здесь тоже красиво, – сказал он, указывая на осины впереди нас.

– Это дом, – я глубоко вздохнула, чувствуя, как моя душа успокаивается, как всегда при виде этого места. Перед нами были долины, которые уже припорошил первый снег. Луг за бабушкиным домом был окрашен в оттенки золотистого цвета, как за счет травы по колено, сдавшейся циклу осени, так и за счет листьев осиновых деревьев, растущих по обеим сторонам. – Это мое любимое время года. Не то чтобы я не скучала по осени в Нью-Йорке, потому что я скучала. Но здесь нет буйства красок. Нет войны между деревьями за то, чьи листья будут самыми яркими. Здесь горы становятся золотыми, как будто они все договорились. Здесь спокойно, – я провела нас по тропинке, которая была проложена через луг задолго до моего рождения.

– Я понимаю, почему ты хочешь вернуться, – признался Ноа. – Но я не люблю осень в Нью-Йорке.

– И вот ты здесь, живешь совсем рядом, – мы дошли до ручья, протекавшего через бабушкины владения – теперь уже мои. По меркам Восточного побережья он был совсем небольшим. Может быть, десять футов в ширину и максимум два фута в глубину, но в Скалистых горах вода была другой. Она не текла постоянно, не была гладкой и предсказуемой. Здесь она может замедлиться до струйки, а когда вы меньше всего этого ожидаете, обрушиться стеной воды в виде внезапного наводнения, которое уничтожит все на своем пути. Как и все остальное в горах, это было опасно красиво.

– Я сделал то, что должен был, – он пожал плечами, и мы повернулись, чтобы пойти вдоль ручья. – Ты скучаешь по Нью-Йорку?

– Нет.

– Быстрый ответ.

– Легкий вопрос, – я засунула большие пальцы в задние карманы. – Полагаю, сейчас мы начнем книжную битву?

– Я не говорю, что это должна быть битва. Давай начнем с простого. Задай мне личный вопрос. Любой, какой захочешь.

Когда мы шли, он закатал рукава, обнажив чернильную линию на предплечье, похожую на кончик меча.

– Я готов ответить на один, если ты это сделаешь.

Это казалось достаточно простым.

– На любой?

– Любой.

– Что за история скрывается за этой татуировкой? – я указала на его предплечье.

Он проследил за моим взглядом.

– Эта татуировка была моей первой, – он поднял рукав настолько, насколько позволял материал, обнажив лезвие меча, служащего иглой компаса. Я видела достаточно фотографий, чтобы понять, что она закрывает его плечо, хотя сейчас я могла видеть только ее нижнюю часть. – Я сделал ее за неделю до публикации книги «Увядание Авалона». Я переплел притчу о короле Артуре с поисками этого парня...

– Его утраченной любви. Я читала ее, – я чуть не споткнулась, когда он медленно улыбнулся мне, и я перевела взгляд обратно на тропинку. – У тебя есть татуировки по мотивам всех твоих книг?

– Во-первых, это два вопроса, и да, но другие меньше. Когда «Авалон» вышел в свет, я думал, что это будет моя единственная книга. Моя очередь.

– Это справедливо.

А вот и вопрос о моем разводе...

– Почему ты бросила заниматься скульптурой?

Что?

Мой темп замедлился, но он не отставал.