За все эти годы мне задавали этот вопрос не меньше сотни раз, и я обычно отвечал что-то вроде «я считаю, что книги должны отражать реальную жизнь», но в этот раз я взял паузу.

– Никакой трагедии, если ты об этом спрашиваешь, – улыбка дрогнула на моих губах.

– Типичная семья среднего класса. Отец был механиком. Мама до сих пор учительница. Вырос с барбекю, играми «Метс» и надоедливой сестрой, которую я стал ценить. Разочарована? Большинство людей были разочарованы. Они считали, что я должен был осиротеть или пережить что-то еще столь же ужасное.

– Вовсе нет. На самом деле все звучит просто замечательно, – ее голос понизился.

– Когда я пишу, я вхожу в историю и первое, что я вижу в персонаже, – это его недостаток. Второе, что я вижу – как этот недостаток приведет к искуплению... или разрушению. Я ничего не могу с этим поделать. История разыгрывается в моей голове, и именно она попадает на страницу, – я отодвинулся и прислонился к краю стола. – Трагическая, душещипательная, пронзительная... она просто такая, какая есть.

– Хм.

Я почти видел, как она обдумывает мое заявление, слегка наклонив голову. Ее глаза слегка сужаются, а затем она кивает, соглашаясь с моей мыслью.

– Бабушка говорила, что видит в героях полноценных людей со сложным прошлым, которые идут по пути столкновения. Она видела в их недостатках то, что нужно преодолеть.

Я кивнул, словно она могла меня видеть.

– Верно. Обычно она использовала любой их недостаток, чтобы унизить и доказать их преданность самым неожиданным образом. Боже, она была лучшей в этом, – мне еще только предстояло овладеть этим умением – успешным унижением. Великий жест. В моих историях я всегда оказывался на волосок от этого, прежде чем шанс отнимала та стерва, которую мы называли судьбой.

– Она была такой. Она любила... любила.

Мои брови поднялись.

– Верно, поэтому эта история должна сохранить это, – пробурчал я, а затем скорчил гримасу. Прошел вздох, потом второй. – Джорджия? Ты еще здесь? – щелчок должен был раздаться в любую секунду.

– Да, – сказала она. В ее тоне не было злости, но и мягкости тоже. – В основе этой истории находится любовь, но это не роман. Именно поэтому я и отдала ее тебе, Ноа. Ты не пишешь романы, помнишь?

Я моргнул, наконец-то осознав, насколько велика пропасть между нами.

– Но я сказал тебе, что напишу это как роман.

– Нет, ты сказал, что бабушка писала романы лучше тебя, – возразила она. – Ты обещал, что у тебя все получится. Я знала, что этой истории нужен захватывающий финал, и согласилась, что ты подходишь для этой работы. Мне показалось, что ты лучше всех сможешь передать то, что она действительно пережила после войны.

– Святое дерьмо, – это был не Эверест, а Луна, и вся ситуация произошла из-за перепутанных проводов.

Наши цели никогда не совпадали.

– Ноа, тебе не кажется, что если бы я хотела, чтобы эта книга была романтической, я бы сказала Кристоферу найти мне одного из его писателей-романтиков?

– Почему ты не сказала мне об этом в Колорадо? – спросил я сквозь стиснутые зубы.

– Сказала! – огрызнулась она, защищаясь. – В холле я сказала тебе, что единственное, чего ты не можешь сделать – это дать им счастливый конец, а ты не послушал. Ты просто бросил в ответ наглый комментарий «посмотрим» и ушел.

– Потому что я думал, что ты бросаешь мне вызов!

– Но это не так!

– Теперь я это знаю! – я сжал переносицу, ища выход, хотя было похоже, что мы зашли в тупик. – Ты действительно хочешь, чтобы история твоей бабушки была печальной и траурной?

– Она не была печальной. И это не роман!

– А должен быть. Мы можем дать ей конец, которого она заслуживает.

– Какой, Ноа? Ты хочешь закончить ее реальную историю каким-нибудь счастливым вымыслом, где они бегут друг к другу по пустому полю с протянутыми руками?

– Не совсем.

Итак, начнем. Это мой шанс.

– Представить, как она идет по длинной извилистой грунтовой дороге, усаженной соснами, как она вспоминает о том, как они встретились, и как только он ее видит... – я представил себе, как все это происходит в моих мыслях.

– Святая мать всех клише.

– Клише? – я чуть не подавился этим словом. Даже то, что меня считают мудаком, было лучше, чем клише. – Я знаю, что делаю. Просто дай мне это сделать!

– Ты знаешь, почему я постоянно бросаю трубку?

– Просвети меня.

– Потому что все, что я говорю, не имеет для тебя значения, и это помогает нам обоим не тратить время впустую, – гудок.

– Черт побери! – огрызнулся я, аккуратно положив телефон, чтобы не бросить.

Неважно, что она сказала. Я просто плохо справлялся с тем, чтобы первым закончить разговор, что, опять же, было проблемой только с этой конкретной женщиной.