Я быстро бросаю взгляд в её сторону, и она в ответ поднимает брови.

— Что? Я показала тебе своё, теперь показывай своё.

Самоанализ для меня не в новинку, но редко, глядя внутрь себя, я оставался доволен увиденным. Дед, упокой Бог его душу, заставлял меня этим заниматься, пока был жив. Он задавал тяжёлые вопросы, потому что знал, что именно они в итоге делают человека лучше. Лео всегда была такой же. Никогда в жизни меня не заставляли смотреть на себя внимательнее, чем тем летом, когда она расспрашивала о моих надеждах и сожалениях, когда заставляла перечислять, что бы я изменил в мире и в чём хотел быть лучше своих родителей. Я вдруг понимаю, что она понравилась бы деду.

Я прочищаю горло, включая поворотник на дороге, что ведёт мимо полей Эоина к коттеджу. Лео хмурит брови, когда машина уходит вправо, но она не спрашивает, почему я везу её к себе, а не к ней.

— Наверное, быть брошенным, — наконец выдавливаю я, ненавидя, как хрупко звучит мой голос. Я годами латал эту уязвимость, и всё же правда выходит наружу такой обнажённой.

Губы касаются моего плеча — настолько тёплые, что я чувствую их сквозь ткань свитера. Просто поцелуй. Она не говорит, не даёт мне спасительного выхода. Просто даёт понять, что она здесь, но сцена принадлежит мне.

Со вздохом я заставляю себя продолжить:

— Меня бросали многие. Отец. Кэтрин…

— Я, — шепчет она.

Я смотрю в её сторону.

— Да, и ты. — Я не ищу ей оправданий, а она их не просит. Ещё одна причина, по которой я не верю, что эгоистична. — Ты, и даже мой дед. Когда он умер, это ощущалось почти как предательство, хоть я понимаю, что он ничего не мог поделать.

Я никогда не говорил этого вслух, и ощущение — будто глыба с плеч рухнула. Дед был стар. Его тело сдавалось. Он держался очень долго, и часть меня думает, что он делал это ради меня, а не ради жизни. Он дал мне то, что мой отец даже не попытался. Но я хотел большего. Больше времени. Больше памяти. Больше наставлений.

Когда я глушу двигатель, в салоне повисает тишина. Солнце спряталось за клочком туч, оставив над миром сероватую дымку. Капли дождя всё ещё изредка бьют по стеклу, но в целом буря утихла. Пока что.

— Столько людей ушло, но именно ты преследовала меня все эти годы. Не Кэтрин, мать моего ребёнка, — она вздрагивает, но я продолжаю. — Не мой отец. Ты. И я до сих пор не понимаю почему.

Я разворачиваюсь к ней. В глазах жжёт. После стольких лет без слёз это время с ней будто наполнило иссохший колодец. Стыдиться буду потом.

— Я любил тебя больше жизни, Лео. И это не исчезло из-за того, что ты перестала со мной говорить. Из-за того, что ты не вернулась. Оно росло как вирус в твоё отсутствие. Гнило внутри. — Я качаю головой, вдох дребезжит в груди. — Я не виню тебя. Я виню только то, как справился с этим. Я просто хочу знать — почему. Почему ты не вернулась?

Она шумно сглатывает, горло перехватывает. Я боюсь, что она снова закроется, но она вздыхает и словно сжимается внутрь себя.

— Я не знала как, Каллум. — Её руки сцеплены на коленях, она теребит пальцы так сильно, что кожа точно покраснеет. — Я была другой. И не думала, что смогу жить той жизнью, которая была мне предназначена до…

Голос обрывается, и я наклоняюсь вперёд, тянусь за ним. Я хочу знать, что случилось, что заставило её думать так. Что могло, по её мнению, изменить мои чувства? Тогда мы были моложе, но я знал. А если я что-то для себя решаю — это почти не меняется. Поэтому, решив ненавидеть её, теперь невыносимо обнаруживать, что я не могу.

Ненависть, в конце концов, рождается из любви. А любовь до сих пор течёт в моих венах.

— Разве этого мало, — тихо говорит она, глядя на меня из-под мокрых от слёз ресниц, — знать, что я хотела? Что я мучилась от этого, страдала, что я любила тебя, даже пытаясь идти дальше и забыть, что любила. — Её дрожащая рука находит мою. — Разве недостаточно знать, что я никогда не переставала?

Я убираю руку и выхожу из машины. Её челюсть отвисает, и, клянусь, цвет лица становится нездорово зеленоватым. Но я не ухожу от неё. Я обхожу машину, открываю ей дверь и подаю руку. Она берёт её, медленно поднимаясь, глядя на меня с почти не спрятанной надеждой.

— Достаточно, — говорю я, едва слышно, чтобы голос не дрогнул. — Пока что — достаточно.

Её ответ тонет в ветре и в шёпоте моих губ.

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать седьмая

Леона

Я бы рассыпалась, если бы он не держал меня.

Его руки обвивают мою талию и опускаются ниже, подхватывая и прижимая к себе так, что ноги сами обхватывают его. Я сжимаю его бёдрами, и из его груди срывается глубокий, сдержанный звук.

Пока его губы приоткрываются, я пользуюсь этим и углубляю поцелуй. Прошло десять лет, а наши тела всё равно помнят это. Мы двигаемся так, будто созданы для этого — в одном ритме, без усилий.