Каждое утро я подключаюсь к нашим онлайн-встречам с неизменной «прической после сна» и почти каждый день ухожу раньше. Отчёты, за которые я отвечаю, попадают в его почту на день позже срока, а вдобавок я избегаю его звонков. Я — развалина, и скрыть это невозможно, поэтому выбираю путь уклонения.

— Что ты сегодня принёс для Леоны? — щебечет Ниам, глядя на небольшой подарочный пакет, болтающийся в моей сжатой руке.

Солнце стоит высоко, палит в плечи, пока я держу дверь открытой, впуская её в пансион. Почти полдень, большинство постояльцев уже разъехались по экскурсиям или выехали дальше в путешествие. Я встал слишком поздно, чтобы успеть и привезти Ниам, и попасть на утреннее совещание, поэтому решил, что маме не так уж нужна дополнительная пара рук за завтраком, и позволил дочери наконец выспаться.

— Красивый магнит, — говорю я, потряхивая пакетом. — Думаешь, ей понравится?

Нос Ниам морщится, будто она уловила неприятный запах. — Маго́т4? Почему не игрушку? Или цветы? Рапунцель любит цветы!

— Магнит, ты маго́т, — я взъерошиваю её волосы, мягкими волнами спадающие на плечи. На косички сегодня времени не хватило. — И совпадение, кстати, магнит-то в виде цветка.

Она пожимает плечами, а потом срывается с места и бежит по коридору — лёгкие шаги отдаются эхом, пока она несётся в комнату мамы, где её ждёт коллекция мягких игрушек.

Мама возится у камина в гостиной. Я сцепляю руки за спиной — пакет скрыт подальше от нового витка осуждения ещё одной женщины из семьи Уолш.

— Как сегодня дела, мам?

— Опоздал, — отвечает она, игнорируя вопрос. Убирает кочергу в железную подставку у камина и поворачивается ко мне. Клянусь, в её взгляде мелькает насмешливое сочувствие к своему грустному, влюблённому сыну, прежде чем уголки губ опускаются. — Боюсь, всё по-прежнему. Она всё ещё спит, насколько я видела.

В животе неприятно сводит от чувства вины.

Мама кивает, будто довольна моим смущением, и опускается на шезлонг у камина.

— И что ты принёс сегодня нашей девочке?

Несмотря на всё, что между нами произошло, и на ничтожные шансы на примирение, по спине пробегает лёгкий разряд, когда мама называет Леону нашей девочкой. Как будто она — часть странной семьи, что сложилась у нас с мамой, Ниам и Подригом. Как будто её место здесь.

После всего, что она потеряла, я думаю, ей нужно это услышать не меньше, чем мне. А может, даже больше.

Я достаю из пакета небольшой металлический сувенир и поднимаю, чтобы мама могла рассмотреть. Она щурится, словно это поможет сфокусироваться.

— Это мак, — объясняю я, переворачивая его в ладони. — Увидел вчера в магазине и подумал, что ей понравится.

Если быть честным, Ниам просто искала перекус и обнаружила, что дома пусто из-за моего отвратительного отцовства, и мне пришлось идти в магазин пополнять запасы. В очереди на кассе возвышалась башня туристических безделушек, и когда мой взгляд зацепился за ярко-красные лепестки магнита, я сразу подумал о Лео. Не о той, что рядом сейчас, а о двадцатилетней американке, впервые увидевшей в ирландской глубинке цветущее поле маков. На мгновение я снова почувствовал, как от неё исходило электрическое возбуждение. Почувствовал вкус её солёной кожи, когда уложил её на одеяло и поцеловал посреди того поля.

— Не думаю, что она готова, сынок, — мягко говорит мама. — Она не выходит из комнаты, разве что в ванную. Боюсь, колбасные рулеты и безделушки вряд ли помогут справиться с таким горем.

Я морщусь, но киваю. Вслух мои попытки поднять ей настроение действительно звучат жалко.

Краем глаза я замечаю в зеркале собственное отражение — и взгляд сам собой цепляется за него. На вид я измотан: под глазами темнеют синеватые круги, сквозь оправу очков видно, как они врезались в кожу, а на подбородке недельная щетина. Шрам полностью исчез под зарослями неухоженной бороды.

Маятник моих эмоций кружит мне голову. Как так вышло, что всего за месяц я прошёл путь от ненависти к Лео и желания, чтобы она исчезла, до того, что теперь меня сжирает чувство вины за то, что я сам её оттолкнул?

— Что мне делать, мам? — хрипло спросил я. — Как это исправить?

Она цокает языком — не с упрёком, а с печалью. Её губы сжимаются в прямую линию. Глубоко вдыхает через нос, грудь поднимается, потом выдыхает, и будто становится меньше, тоньше.

— Когда она будет готова, вы поговорите, — говорит она, опуская взгляд на сложенные на коленях руки. — Я не обещаю, что всё будет идеально. Такое горе не проходит. И, насколько я вижу, она несёт его в одиночку уже очень, очень давно. Но когда она всё-таки будет готова с тобой поговорить, вспомни, каково это — наброситься на неё, не проявив ни капли сочувствия к тому, что она пережила. Вспомни, каково это — судить слишком строго. Выбирать гнев вместо сострадания. Не повторяй свою ошибку.