За поворотом, за пышным дубом с сочной зеленью листвы, открывается наша цель. Огромная скала нависает над долиной, прожилки мха делят её серую поверхность на неровные участки. Она стоит одиноко, словно страж. Каллум помогает мне подняться по разбросанным обломкам камня, составляющим нечто вроде небрежной лестницы к её вершине.

— Вау, — выдыхаю я, не в силах охватить взглядом всё, что простирается внизу. Высокие травы колышутся под порывами ветра, пробегающего по долине. Серые валуны, меньшие, чем тот, на котором мы стоим, разбивают сплошную зелень. Вокруг, словно корона, поднимаются горы — долина под ними будто голова короля, и мы — случайные свидетели его коронации. — Это невероятно.

Ветер хлещет волосы мне в лицо. Я зачесываю их рукой и удерживаю собранные пряди на затылке, чтобы увидеть Каллума. Он уже смотрит на меня — с ухмылкой и глазами, в которых от ветра проступает влага.

— Рад, что тебе нравится, — говорит он, и в голосе звучит откровенный восторг. — Это лучшее место на земле.

Обычно, когда люди так говорят, мне хочется спросить, а видели ли они остальной мир. Если нет — откуда им знать, что именно Диснейленд или Эмпайр-стейт-билдинг — вершина человеческих чудес? Но сейчас, глядя на это бескрайнее пространство, я понимаю. Лучше этого быть не может.

— Вижу, — улыбаюсь я во весь рот, позволяя улыбке целиком захватить лицо. Когда он отвечает мне тем же, сердце будто сбивается с ритма и бьётся втрое быстрее.

— Летом я люблю приезжать сюда на велосипеде, — говорит он. — Иногда удаётся уговорить Подрига составить компанию. Там, внизу, есть тропы — по ним можно набрать бешеную скорость. — Он ставит руки на бёдра, и его локоть едва касается моего. Я не двигаюсь.

— Жаль, что мы не приезжали сюда раньше.

Слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить. Каллум опускает взгляд к камню у ног, плечи опускаются.

— Прости. Забудь, что я сказала. — Мой шёпот едва слышен сквозь ветер, но он всё равно его слышит. Я знаю, что слышит, потому что он поднимает на меня взгляд, чуть склоняя голову, вглядываясь в меня.

— Я собирался привезти тебя сюда, когда ты вернёшься, — его взгляд серьёзен и задумчив, странное сочетание для его лица. — Я всегда думал, что сделаю тебе предложение именно здесь.

Из-за ветра и без того тяжело дышать, но сейчас из груди выбивает весь воздух. Я вижу это. Хочу не видеть, но вижу ясно, будто оно происходит перед глазами.

Жизнь, которая могла бы быть.

Если бы я позвонила ему в тот самый момент, когда тест показал две полоски. Если бы бросила учёбу, села в самолёт и вернулась к нему. В этой жизни Поппи была бы здорова, ведь всё пошло наперекосяк только после моих неправильных решений. В той версии, где я поступила правильно, она была бы в порядке. Она была бы жива.

Мы бы растили её в маленьком белом домике. Я бы писала для местной газеты — или нашла другую работу. Каждый день оставляли бы Поппи у бабушки, пока мы на работе. У неё были бы светлые кудри и огромные зелёные глаза. Она бы играла с котятами соседей и бегала с наполовину заплетёнными косичками.

Ниам. Я вижу Ниам — ту, которой не существовало бы в этой жизни. Слышу тоску в голосе Каллума, но он сам не осознаёт, о чём именно жалеет. О жизни, где его дочери не существовало бы. О той, где другая дочь не умерла.

Я чуть не рассказываю ему всё в этот момент. Когда он смотрит на меня вот так, я почти готова вывалить на этот камень всё, что у меня на сердце. Это эгоистично, хотеть рассказать ему всё это. Потому что я хочу, чтобы он понял, почему я не вернулась, чтобы он знал, что я никогда не хотела нарушать своё обещание. Я хочу, чтобы он снова любил меня, если это вообще возможно. Я хочу, чтобы меня простили.

Но как я могу добавить ещё больше боли к потере, которую уже никогда не исправить? Желание сказать ему — это действительно о том, что лучше для него, или я просто пытаюсь переложить эту тяжесть на другого человека, на единственного человека, который хоть как-то способен понять масштаб моей потери?

Возможно, правильнее всего — нести это самой, со всей болью. Защитить его от сожалений, с которыми мне придётся жить вечно.

Я сжимаю губы в тонкую линию, проглатывая все слова, которые так и рвутся наружу. Когда я убеждаюсь, что смогла запереть их в маленькой клетке своего сердца, я открываю рот, чтобы заговорить.

И Каллум ловит мои слова своими губами.

Его рука обвивает мою спину, притягивая к себе, а другая тянется в мои волосы. Я защищена от ветра, окутана теплом его тела, его запах пронизывает меня и оживляет. Наши губы движутся в унисон, открываются и исследуют друг друга. Когда его язык касается моих губ, я раскрываюсь для него — и вот мы уже пробуем друг друга, дышим одним и тем же священным воздухом.

Я чувствую твёрдые очертания его груди. Мои руки вцепляются в ткань его свитера, притягивая ближе, но этого всё равно недостаточно. Я хочу забыть всё, кроме этого. Всё, кроме него и меня.

Единственного, что когда-либо чувствовалось правильным.

Глава двадцать шестая

Глава двадцать шестая

Каллум