Осторожно, рискуя разрушить момент, я спрашиваю: — А что случилось с отцом Каллума, если вы не против вопроса?

Будь то заслуга прожитых лет или её собственная работа над собой — или и то, и другое — она почти не реагирует. Лишь лёгкая гримаса, едва заметная, и вот она уже снова спокойна.

Я вспоминаю, как Каллум говорил, что отца в его жизни почти не было, но я никогда не расспрашивала. Задавать вопросы тогда казалось всё равно что сунуть палец в чужую рану, которую тебе великодушно показали. Пожалуй, именно это я и делаю сейчас — только рана у Шивон, в отличие от её сына, уже не такая свежая.

Со вздохом она хлопает по подушке рядом с собой, и я, обойдя диван, сажусь рядом, оставляя недособранные стопки книг.

— Каллум был — да и есть — всей моей жизнью, — начинает она. — А теперь и Ниам тоже. Но, знаешь, иногда люди становятся родителями случайно, не потому что планировали это и всей душой этого желали. И тогда половина таких людей вдруг находит в этом смысл своего существования, а другая половина — оказывается в роли, которой никогда не хотела, просто не осознав этого до тех пор, пока не стало поздно.

Она на мгновение замолкает, а потом продолжает, чуть горько усмехнувшись:

— Я всегда знала, что хочу быть мамой. А отец Каллума... согласился. Но когда настало время быть родителем, оказалось, что этот костюм ему не по размеру. — На лице появляется тень усталости. — И, если быть честной, когда родился Каллум, я отдала ему всё. Не оставила ничего для брака. Это выжгло его отца, и я не могу его винить.

Боль пронзает меня внезапно, перехватывая дыхание. Я узнаю себя в её словах — и это отражение трудно выдержать.

— Вы просто делали то, что сделала бы любая хорошая мама, — тихо говорю я.

Её взгляд становится призрачным, почти страшным — будто она видит меня насквозь.

— У меня были свои причины, — отвечает она. — Некоторые он понимал, а некоторые… были понятны только мне.

Эти слова повисают между нами, тяжёлые, насыщенные. Мне кажется, я могла бы протянуть руку и коснуться их.

— Думаю, у тебя тоже были свои причины, — добавляет она.

От того, как она смотрит на меня — будто видит всю мою тьму, всё то, что я стараюсь спрятать — по венам пробегает холод. Я вздрагиваю. Она замечает это и протягивает мне свой тёплый шерстяной платок, но я отказываюсь

— Думаю, пойду спать, — выдыхаю я и прикрываю рот рукой, делая вид, что зеваю. Зевок выходит настоящим, и я надеюсь, что со сном получится так же. — Спасибо, что зашли. Простите, что разбудила.

Она кладёт ладонь мне на колено, и на пальце я замечаю серебряное кольцо с кельтским сердцем — кладдах, символ любви, верности и дружбы.

— Не извиняйся, — мягко говорит она. — Ты не единственная, кого по ночам не отпускает прошлое.

Она поднимается, и шелест её ночной рубашки сопровождает шаги по ковру, а потом по деревянному полу. Уже почти скрывшись в тёмном коридоре, она оглядывается, держась за дверной косяк.

— Попробуй отдохнуть, Леона. Ты заслуживаешь этого.

С этими словами она исчезает в темноте.

Я тушу огонь, наблюдая, как последние искры угасают, и вспоминаю, как когда-то смотрела на город с горы — мерцание окон напоминало те же тлеющие угольки. Когда камин погружается в темноту, я поднимаюсь наверх. Всё ещё не в силах поверить в её слова.

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать четвёртая

Каллум

— Я всё думаю, — говорит мама вместо приветствия, — я стала чаще видеть тебя, потому что ты так любишь свою мать, или потому что кое-какая брюнетка наверху украла твоё внимание?

Я хмурюсь, радуясь, что Ниам уже убежала к соседям проверять котят и не слышит этот разговор. Скрестив руки на груди, бросаю на маму холодный взгляд:

— На самом деле я тайком составляю каталог всего антиквариата в этом доме, чтобы знать, сколько денег подниму, когда ты наконец отойдёшь в мир иной.

Она со всего размаху шлёпает кухонным полотенцем по столешнице — с такой силой, что я уверен: ей бы куда больше хотелось ударить по моей голове.

— Каллум Уолш! Немедленно возьми свои слова обратно!

— Задаёшь глупые вопросы — получаешь глупые ответы, — отвечаю я и тянусь отщипнуть кусочек свежего хлеба, но едва успеваю отдёрнуть руку, чтобы остаться при ней.

— Представь, если бы я так тебе отвечала, когда у тебя был твой период «почему». Почему небо голубое? Почему деревья высокие? — Она загибает пальцы. — Я, между прочим, выслушала немало глупых вопросов, сынок.

— Вопросы об окружающей среде я бы не назвал глупыми.

Она что-то недовольно бурчит себе под нос, но я делаю вид, что не слышу. Победа за мной.

— В общем, — продолжаю я, держась на безопасном расстоянии от этого смертоносного полотенца, — спасибо, что присмотрела за Ниам, я у тебя в долгу. Может, продам какой-нибудь антиквариат и куплю тебе что-нибудь красивое.

Мама сверлит меня взглядом, в котором нет ни тени улыбки, и я пожимаю плечами.

— Тяжёлая публика, — вздохнул я и направился к двери.