Я давно усвоил: лгать маме бесполезно. Она чует неправду, как собака — кости. В юности я выживал с помощью полуправды — достаточно честной, чтобы сработала, и достаточно неполной, чтобы сохранить тайну при себе.

— Нам нужно было поговорить, — отвечаю ровно, без эмоций.

Она тихо гудит в ответ, кивая — будто принимает моё объяснение. Иногда я думаю, что в прошлой жизни она была полицейским — умеет допрашивать молчанием, выдерживая паузу до тех пор, пока тебе самому не захочется заговорить.

Но не сегодня. Я смотрю на неё с той же решимостью, напоминая себе, что я взрослый человек и не обязан отчитываться перед матерью, почему вернулся поздно.

Над головой раздаются шаги, хлопает дверь.

— Это, наверное, Ниам с Леоной, — говорит она, нарочито растягивая имя Лео.

— Похоже, да.

Она поднимает светлую бровь, как раз в тот момент, когда Ниам появляется на площадке и с грохотом сбегает вниз по ступеням. За ней — Лео. И выглядит она… светлее, чем когда появилась на моём пороге. Волосы свободно ложатся на плечи. Она поднимает взгляд на меня, и хотя в глазах всё ещё таится та же тень, в них мелькает и проблеск света — настойчивый, живой.

Воздух застревает в горле, сердце сбивается с ритма. Лео замирает на верхней ступеньке, сжимая перила, прикусывая нижнюю губу.

Мама кашляет, и мы вынуждены отвести глаза. Ниам уже проскользнула мимо неё на кухню, не замечая электричества, наполнившего воздух.

— Я рада за вас, — говорит мама, отчего Лео краснеет, а я начинаю лихорадочно искать, что бы ответить. Но мама поднимает ладонь, пресекая попытку. — Подробности мне не нужны. Просто хотела, чтобы ты знал — ты никогда не был хитрым. — Она смотрит прямо на меня. — И не будешь.

Развернувшись, она уходит, оставляя нас одних.

Лео спускается снова — теперь медленнее, без ребёнка, которого нужно догонять, — и не отводит от меня взгляда. Когда она подходит ближе, я первым чувствую запах цитруса, затем — лёгкий выдох мяты, щекочущий кожу на лице. По телу пробегает рой мурашек. Всего лишь вздох — а организм реагирует так, будто меня ударило током.

Каждую. Чёртову. Клетку.

— Как спалось? — спрашивает она, взгляд скользит по лицу, груди… ниже. Я молюсь, чтобы она не заметила того, что и так очевидно.

— Не знаю, — отвечаю. — Кажется, чего-то не хватало.

Она заливается краской, розовый румянец поднимается до самых ушей — так же, как раньше, когда я давал понять, как сильно её хочу. Это неизменная часть Лео, и я впитываю её, наслаждаясь ею посреди всего нового. Как и крошечное серебряное кольцо в ухе — новое, блестящее, и я невольно тянусь к нему пальцами.

Она выпрямляется, встречая мой взгляд — с вызовом, с огнём, с румянцем, делающим её глаза ярче, чем когда-либо. И я понимаю, что, возможно, всё ещё стою на краю — и одного её шага достаточно, чтобы я сорвался.

— Спроси, как я спала.

В её тоне, в этом скромном огне, что горит в глазах, есть что-то, что мгновенно заставляет меня насторожиться. Моя рука опускается вдоль тела, сжата в кулак.

— Как ты спала? — прохрипел я.

Полуулыбка. Нежная рука сначала обвивает мой бицепс, затем скользит к плечу, на которое она опирается, поднимаясь на цыпочки. и. Она наклоняется ко мне, поднося губы к самому уху — точно так же, как я делал прошлой ночью.

— Спокойно, — шепчет она, и в этих словах слышится одновременно и жар её взгляда, и лёгкая нота облегчения. — Мне снился ты.

Прежде чем я успеваю ответить, перевести дыхание или схватить её за талию, чтобы затащить в гостиную, чтобы любить её среди пыльных старых книг, она поворачивается и проходит на кухню, оставляя меня задыхаться в коридоре.

Глава двадцать первая

Глава двадцать первая

Леона

Моя дорогая Поппи,

Я влюблена в твоего папу.

Я всегда была — и, уверена, всегда буду — влюблена в него. Это чувство никуда не исчезло, даже спустя столько лет. Даже когда я встретила Ника и окунулась в простую, тихую любовь, стараясь построить жизнь, которая не вращалась бы вокруг центра моей вселенной. Ник был другой планетой, чужим солнцем, но он делал всё, что мог, пока был моим. Любить можно сразу нескольких людей, малыш. Быть хорошей и плохой одновременно — тоже можно.

Когда я была беременна тобой, мне приходилось часто ездить в больницу — гораздо чаще, чем женщинам с обычной, здоровой беременностью. Они делали измерения, пускали в кабинет студентов, рассматривали меня вдоль и поперёк. Для многих я была просто учебным случаем. Предостережением. Никогда — человеком. Никогда — матерью, скорбящей о своём ребёнке.

Но одна девушка, врач УЗИ, видела во мне больше. Молодая, с мягкой кожей цвета молочного шоколада, пахнущая лосьоном с вишнёвым цветом, и голосом — таким же мягким. Она верила в лучшее — в меня, в тебя. Каждый раз, когда находила твоё сердечко на мониторе, произносила это вслух с таким облегчением, будто впервые, прикрывая радостью тревогу. Потом смотрела на меня со своей грустной улыбкой и говорила: