Дом такой же, каким я его запомнила. Светлые кремовые стены и пол из выбеленного дерева наполняют пространство светом, даже в темноте. Тонкие белые занавески сияют, придавая всему сказочность. Он немного обновил кухню — перекрасил шкафчики в белый, заменил столешницы, но основа осталась прежней. Достаточно, чтобы напомнить, что прошло время, но не настолько, чтобы я не смогла догнать его.

Каллум проходит через комнату, открывает шкаф над холодильником, и при этом на миг обнажается кожа его поясницы. Мне хочется протянуть руку и провести пальцами под рубашкой, изучая тёплую поверхность его тела, запоминая всё новое и узнавая старое. Желание густеет в горле, тяжелеет в ладонях.

Я настолько увлечена этим ощущением, что не сразу замечаю, что он держит в руке, когда поворачивается ко мне. Бутылка янтарной жидкости с простой белой этикеткой. Он ставит её на столешницу и поворачивает, пока слова Writers’ Tears не оказываются передо мной.

Я замираю.

— Не могу поверить, что она всё ещё у тебя. — подхожу ближе и беру бутылку в руки. Он прислоняется к столешнице рядом со мной — настолько близко, что стоит мне чуть пошевелиться, и мы коснёмся друг друга. Приходится заставлять себя стоять спокойно.

— Конечно, — отвечает он, скрещивая руки на груди. Его бицепс касается моего плеча, и я делаю вид, что дышу ровно, чтобы он не заметил, как сильно всё это на меня действует.

Я переворачиваю бутылку, поражаясь самому факту её существования. Мы купили её когда-то наугад, в сувенирной лавке в графстве Корк. Я тогда утопала в эссе для литературных курсов, и нам показалось, что это идеальный символ моей профессии. А потом, уже в машине, он пообещал, что не откроет бутылку, пока я не вернусь после выпуска. Мы выпьем её, чтобы отметить мой успех и нашу встречу.

И вот она, двенадцать лет спустя. Неоткрытая. Свидетельство двух моих самых больших провалов.

— Почему ты не выпил её? — шепчу я. — Или не выбросил?

Он качает головой. — Надежда. Или глупость. Скорее всего, и то и другое.

— Уверена, твоя бывшая жена была в восторге, — вырывается у меня. Не знаю, зачем я это сказала, но поздно — слова уже звучат в воздухе, выдавая мою ревность.

Он неловко двигается, и от этого мы оказываемся ещё ближе. Его тепло теперь постоянно ощущается рядом.

— Мы никогда не были женаты, — говорит он хрипло.

Я понимающе хмыкаю.

— Ну что ж, может, выпьем? — спрашиваю я, глядя на него и ловя его внимательный взгляд. Мы стоим так близко, что делим один почтовый индекс. Одно дыхание.

Он кивает, поворачивается, чтобы достать стаканы из шкафа за нами. Его ладонь ложится мне на затылок, защищая от угла дверцы, когда он открывает её. Я замечаю, как расширяются его зрачки, как замирает дыхание. Меня греет осознание, что я тоже действую на него.

Так же сильно, как он — на меня.

Он наливает по бокалу, и мы чокаемся, жидкость опасно плескается у краёв. Взгляд Каллума не отрывается от моего лица, пока я делаю первый глоток и морщусь от жгучего вкуса.

— Почему ты не стала писательницей? — спрашивает он, слегка склонив голову.

Я делаю ещё глоток, пытаясь уловить обещанные нотки ванили и карамели, но чувствую только жжение.

— Что случилось с мамой Ниам? — отвечаю я вопросом.

Он усмехается и отпивает из своего бокала.

— Я спросил первым.

— Покажу тебе своё, если покажешь своё? — улыбаюсь я.

В его глазах вспыхивает жар, он сглатывает, хотя не пил. Я стараюсь не выдать смущение, но чувствую, как к щекам приливает кровь.

— Расслабься, — говорю, касаясь его руки. — Это просто выражение.

Он прищуривается. — Перестань увиливать от вопроса.

— Я не увиливаю! — прикладываю ладонь к груди. Когда он не перестаёт сверлить меня взглядом, вздыхаю: — Ладно, ладно, Господи.

— Вот так, умница.

Я ставлю пустой бокал и запрыгиваю на столешницу, опираясь спиной о верхние шкафчики с усталым вздохом.

— Наверное, я просто поняла, насколько трудно пробиться в эту сферу, заработать хоть какие-то деньги. А тут друг отца предложил хорошую работу сразу после колледжа. Было бы глупо отказываться.

Это то же объяснение, которое я повторяю всем уже десять лет. Повторяла его столько, что слова перестали звучать фальшиво — теперь они просто звучат заученно. Я рассматриваю ногти, ковыряю заусенец.

На самом деле причины, по которым я отказалась от мечты, давно похоронены вместе со всеми другими правдивыми вещами обо мне — по той же причине: слишком больно.

Если бы я была честной, я бы призналась, что не пошла за своей мечтой, потому что уже потеряла то, что любила больше жизни. Мысль о том, чтобы рискнуть потерять ещё и это, была невыносима. Так было проще — когда выбор казался моим. Легче уйти самой, чем дождаться, пока вселенная вырвет это из моих рук.

Если бы я была честной, я бы сказала Каллуму про нашу дочь. Но я устала. Этот момент слишком хрупкий, а всё такая же трусиха. Поэтому молчу.