Её веки дрожат, и она морщится, будто не может поверить в услышанное. Будто само предположение, что она заслуживает чего-то хорошего, причиняет ей боль.

— Ты заслуживаешь, Лео. Я бы не стал тебе лгать.

Она прикусывает щёку изнутри, делает глубокий вдох. Когда её глаза снова открываются, прежняя грусть уже спрятана. — Может, поедешь уже?

Я смотрю на пустую улицу, залитую ярким светом луны.

— Наверное, да.

С каждым километром дома становятся всё реже. Луна огромная и яркая, освещает дорогу серебром, и всё это кажется невозможным сном. У меня уже были такие сны. Где Лео возвращается домой, и мы едем часами, довольные просто тем, что снова рядом. Я никогда не думал, что смогу принять это как должное. Странно, но именно это я делал последние две недели.

— Почему ты приехал за мной? — шепчет она. В голосе нет укора, только недоумение.

— Когда-то я сказал тебе, что всегда буду рядом. Я обещал это. — Я качаю головой, глядя в темноту, — и, похоже, ужасно держу слово, да?

Она тихо фыркает, и я улыбаюсь.

— Разве ты один? — вздыхает она. Я слышу, как она шевелится, разворачиваясь ко мне.

Улыбка на моём лице становится чуть шире. Когда-то она была открытой книгой, которую я мог читать, когда захочу. Теперь этот крошечный жест, просто то, что она повернулась ко мне, кажется подарком. Я украдкой бросаю на неё взгляды, стараясь запомнить каждую черту новой версии Лео.

— Ты изменилась.

Она закатывает глаза. — Ты тоже.

И тут меня осеняет: она ведь не знает нового меня. Отца. Ответственного. Успешного в работе. Она знает только те стороны, что я ей показал, и, по правде говоря, не лучшие.

— Привет, я Каллум, — говорю я, протягивая руку. Она медлит секунду, потом всё же пожимает её. — У меня есть четырёхлетняя дочка Ниам, она — свет моей жизни. Работаю управляющим в судоходной компании у дяди, и прежде чем ты подумаешь — нет, это не блат. Это мне один важный человек объяснил. Люблю кататься на велосипеде летом, а зимой охотиться в старом домике деда. Похоже, у меня аллергия на молочку. — Голос становится торжественно мрачным, и она смеётся. Я останавливаю машину на перекрёстке и поворачиваюсь к ней. — И я, кажется, полный засранец по отношению к женщине, которая разбила мне сердце.

Смех исчезает из её глаз. Они становятся глубокими, как водная гладь — манящими и опасными.

Она крепко сжимает мою руку и встряхивает пару раз.

— А я Леона. Разведённая. Безработная. Пыль на ветру. И мне жаль, что я разбила тебе сердце.

Глава девятнадцатая

Глава девятнадцатая

Леона

Моего внутреннего смятения достаточно, чтобы протрезветь.

Он бы никогда не солгал мне, и от этого больнее всего — потому что я не могу сказать о себе того же. С тех пор как узнала, что беременна, я только и делаю, что лгу. Лгу Каллуму, лгу родителям, лгу самой себе.

Я хочу поверить ему, поверить, что заслуживаю чего-то хорошего. Но боюсь, когда он узнает правду, он сам перестанет в это верить.

Его глаза покрасневшие, как всегда, когда он на взводе, кожа усыпана веснушками и пылает. А эта чудесная светлая шевелюра — в беспорядке, взлохмаченная раздражёнными пальцами. Мне хочется прикоснуться, разгладить все эти острые углы, успокоить. Хочется убежать как можно дальше от этого мужчины, который заставляет меня чувствовать слишком много — больше, чем может выдержать моё хрупкое сердце.

Я настолько погружена в мысли, что не замечаю, куда мы едем, пока он не сворачивает на знакомую подъездную дорожку. Я ожидала, что он отвезёт меня в гостиницу, но фары выхватывают из темноты сказочный фасад его уютного домика. Он объезжает дом сбоку и паркуется. В лунном свете я различаю верхушки кустов гортензий, выглядывающих из-за калитки сада.

Воздух вырывается из груди. Глаза щиплет от подступивших слёз.

Каллум прослеживает мой взгляд и улыбается, когда замечает, как ветви гортензий колышутся на ветру.

— Ты всегда любила эти цветы. Я рассказывал тебе, что дед помог маме посадить их в подарок бабушке на День матери, когда она была маленькой? — его голос чуть дрожит, и я поворачиваюсь к нему. — Она любила их не меньше, чем ты.

Я помню эту историю, но мне так нравится слушать, как он рассказывает, что я просто киваю. Когда он говорит о дедушке, его голос становится мягким, и я это обожаю. Этот человек всегда был самым важным в жизни Каллума, кроме матери.

— Как он? — тихо спрашиваю я.

Он качает головой, всё ещё глядя на кусты. — Он умер пару лет назад.

Прежде чем успеваю одёрнуть себя, я хватаю его за руку. Он поворачивается ко мне — в глазах удивление, но под ним проступает тихая благодарность.

Я не отпускаю. Пусть момент длится столько, сколько сможет.

Будто услышав мои мысли, он чуть улыбается. Сжимает мою руку один раз — и отпускает.

— Хочешь зайти внутрь?

— Хочу, — прошептала я. Боюсь, если скажу громче, разрушу это волшебство, в котором мы зависли.